понедельник, 1 июня 2026 г.

Анна Грейп. Не я. Главы из романа

 


НЕ Я

Главы из романа

Я встретил его в метро, на эскалаторе. Он шагнул, качнулся в его руке чемодан, и ступеньки сами сложились под ногами. Он тут же провалился, ушел по колено, потом по плечи. Снизу потянуло холодом, подземельем. Он ехал впереди меня – на несколько десятков затылков ниже. Мятые волосы, худая шея, острый воротник. Чужие головы время от времени заслоняли его от меня, шевелясь, как связка воздушных шаров над держателем.
Чемодан я сразу узнал. Я часто думал про этот чемодан. От мужчины слева сильно запахло одеколоном; я слышал все звуки метро, все – каждый в отдельности:
Загудело с высокой ноты, разгоняясь, и тут же звук закончился, будто его откусило. Простучав колесами, поезд пропал в темноте.
Там бомба.
Он взорвет чемодан в вагоне, в час пик, на центральной станции.
Я снял очки, потому что за ушами стало неприятно. Но девать их было некуда – пришлось надевать обратно. Что мне делать? Здесь слишком много людей. И я ничего не могу сделать с ним. Никогда не мог. Главное, здесь слишком много народа. Зачем придумали метро?
В слепом нутре кто-то день и ночь двигает паровозы, разгоняет холодное железо так, что редкие огоньки кажутся кровавыми подтеками, и постоянное это движение, словно боль в животе, беспокоит меня. Беспокоит его.
Надо бежать… Куда? Туда или отсюда? Конечно, отсюда, я не хочу умирать, ха-ха, я не такой дурак.
Хотя если не я дурак, то кто вообще дурак.
Меня пробивает крупной дрожью. Нет, можно же сделать что-нибудь.
Предупредить милицию, дежурных? Звонить пожарным… нет, нет, я не хочу. Я не хочу, чтобы все они поумирали. Я дрожу, низко опустив голову, я не хочу смотреть людям в лица, не хочу запоминать их и знать, что с ними будет.
И я все еще еду в толпе на эскалаторе. Он стоит несколькими затылками ниже. Они не успеют... дежурные не успеют остановить поезд, никто не успеет. Слишком много людей. Но может же быть и другой вариант. Может?
Если даже я в него не верю, никто не поверит, никто. Никто, никто не поверит. Никогда. Все верят всегда только в плохое.
Я представил, как я проталкиваюсь к нему, пролезаю прямо через головы, отряхиваюсь, подхожу, как ни в чем ни бывало. Спрашиваю: «У тебя в чемодане бомба?» А он такой: «Нет, там апельсины».
Издалека опять, всосав в себя все звуки, грохнул поезд. Толпа задвигалась быстрее, платформу до белой черты заполнили быстро идущие люди. Как шарики ртути собираются в крупные капли, люди сгустились у тех мест, где должны открыться двери.
Я шел быстро, как мог. Но не быстрее тех, кто шел впереди меня.
Я мог бы крикнуть что-нибудь другое. Что-то, чтобы меня пропустили. Или чтоб его остановили. Надо было быстрее, я ведь знал, что сейчас все закончится. Он был ближе всех к краю платформы.
Я закричал: «Пропустите! Пропустите меня, я врач! Там человеку плохо!» Люди спереди шарахнулись в стороны, но дальше все шло слишком медленно. Поезд открыл двери на станции, он входил в вагон. Я кричал, но меня не было слышно, потому что:
– Осторожно, двери закрываются. Осторожно, двери закрываются. Следующая станция…
Я должен попасть к нему в вагон. Я почти успел, но люди спереди сомкнулись, и я опять оказался на эскалаторе, ехали вверх стены туннелей, прибывала толпа. Будто все человечество решило именно теперь переселиться под землю. Решение дальновидное, но неудобное, особенно тележки бабушек, через которые я не могу пролезть. Велика тайна подземелья: что в этих тележках? Люди вокруг меня хотят скинуться по три рубля, покрывая разницу в ценах у спекулянтов картошкой на разных концах города, только чтобы тайна сия не ездила им по ногам.
И никто меня больше не пропускает, ведь я не врач. Я двигаюсь без ног с помощью одной только натянутой на горку железной ленты. С одной стороны горка превращается в ступеньки, но эти ступеньки не для того, чтобы идти, потому что все стоят. (Вы слышали этот звук, как у порванной струны? Нет? Это у меня в ушах. Даже одно ухо оглохло). Ступеньки держат в зубах меня и всех. Я никак не могу догнать чемодан и узнать, что в нем, надо открыть его, я спешу. Лесенка-чудесенка едет с одинаковой скоростью для меня и для того, кого я хочу догнать, я уже забываю, кто из нас взорвет город. Лесенка-чудесенка погоди надо попасть в один и тот же вагон надо добраться до желтой таблички милиция экстренная связь с машинистом я им скажу все удивятся поезд остановится. В туннеле огромная рука его схватила. Они подумают это Бог.
А это милиция остановит поезд и я смогу вернуться домой. Поезд встанет в темноте в темноте машинист выйдет зажжет свечу. Огромная борода его серебряно засверкает. Я пойду за ним по подземным холмам и вернусь домой навсегда. Где ничего не задали не надо ложиться спать но куда я делся мальчик. Убежал. Вы не видели мальчика? Так много взрослых людей вокруг забываешь кто из них ты. Поэтому всегда надо помнить номер паспорта 13 54 562387 выдан ОВД Ленинского района города города я не помню города. когда они меня найдут они скажут что надо укладываться спать. поезд едет вот так хууп йоксвен я ползу за ним по ковру на корточках и пыхчу пыхчу жаль что у меня такая маленькая рука но машинист это папа машинист это всегда папа а мама маа-маа! мама смотри у меня поезд

***

ПРИГЛАШАЕМ НА КОНЦЕРТ ПАМЯТИ МУЗЫКАНТА АЛЕКСАНДРА ГРЭМА, ПОГИБШЕГО В РЕЗУЛЬТАТЕ ТЕРАКТА В МОСКОВСКОМ МЕТРО. КОНЦЕРТ СОСТОИТСЯ…

Уголок объявления намок и отклеился. Столб круглый и шершавый, поэтому клей не схватился. Моросит мелкий дождь, ветром его сносит в сторону.
Старая улица, храм. Внизу асфальт, как стекло в воде, ночь. Поздно, Каспер сегодня задержался. А работать не хотелось – просто сидел и смотрел, как все уходят, задвигая стулья, придерживая дверь. Сидел и вспоминал, как он в последний раз говорил с Сашкой Грэмом. А Грэм сказал:
– Не хочется продолжать.
И Каспер удивился:
– Не хочется продолжать?
– Да.
– Не хочется продолжать что?
– Продолжать жить?
– Продолжать не быть.
– Как ты можешь так говорить? Скоро твой выход.
– Ты разве не слышишь, как они кричат?
– Они орут.
– Они ждут тебя.
– Ты знаешь, все музыканты их боятся.
– Кого?
– Своих фанатов. Толпы.
– Ты боишься?
– До чертиков. Больше, чем кто-либо. 
– Не хочу продолжать…
– Не хочешь больше концертов? Но как же без концертов…
– Есть вещи и получше концертов.
– Например?
– Например, чемодан.
– В смысле?
– Закрытый чемодан. Ну, пока его не открыли.
Сейчас Сергей Каспер стоит один на тротуаре без начала и конца. В темноте видно, как медленно намокает на столбе бумага со словами ПРИГЛАШАЕМ НА КОНЦЕРТ ПАМЯТИ АЛЕКСАНДРА ГРЭМА. «Трагически погибшего», как же», – думает Сергей. Дождь превращается в снег, летит. Улица с фонарями и светофорами летит, как карусель.
– Пока чемодан закрыт, никто не знает, что в нем. 
В голосе Грэма слышалась просьба. 
– И?
– Это дает потрясающие возможности. Ведь в чемодане может быть все, что угодно. 
Не просьба – мольба о жизни.
– Не понимаю тебя. В чемодане будет ровно то, что ты туда положишь. Если это, конечно, твой чемодан.
– Чемодан – мой. Мысли не мои – о том, что в чемодане. Ты замечал, что в конечном счете реальность становится именно такой, как ее воспринимает большинство? 
– Погоди, погоди. О чем ты?
– Пока чемодан не откроют, неважно, что в нем – бомба или апельсины. Реальность будет зависеть от того, что подумают люди. Как они себя поведут. Особенно если людей – много… 
По вечерам Петербург Сергею кажется ненастоящим. Ветер, снег, река и что-то придуманное вместо стен, чтобы не идти сразу в море. Каспер цепляется взглядом за несколько черных веток, торчащих сквозь решетку: «трагически погибшего», как же. По тротуару прошла дрожь от разгоняющегося под землей поезда. Апельсинами бы тебя так не размазало. Апельсинами…
Из-за ветра гул метро не слышен, но Сергей чувствует его ногами. Каспер должен бы ехать домой, но не может сдвинуться с места. Он должен быть там, бежать в метро, но не может сдвинуться с места. Главное, Грэм умер. Взорвал поезд и умер. 
Снег мельтешит перед глазами. Снежинки - колючая муть, чтобы было труднее дышать. Даже фонари больше не освещают улицу, свет выхватывает то немногое, что проступает обычно сквозь отражение в черном окне вагона, если смотреть изнутри: куски зданий, перил… Сергей заметил, что отдирает от столба объявление о концерте. Под ногти набилась бумажная кашица, а он все скребет и скребет. Бумажка почти вся отодралась, но осталась жесткая полоска клея. Сергей убрал руку, спрятал в карман. 
Сергей убрал руку, спрятал в карман.
 Самые лучшие вещи в жизни не рассудочны, самые худшие тоже. Ты вынужден просто принимать все как есть. 
Потом было вот что: Грэм в костюме шута на сцене, с флейтой. Это было в Ледовом. Август 2003. Год назад. Господи, даже меньше года. Он прыгает, высоко поднимая колени, как и не было этого разговора про чемодан и что все надоело. Шея и лоб его блестят от пота. Белки глаз сверкают на загорелом, обросшем лице, но когда Грэм начинает играть, он прищуривает глаза, как от боли. Звук дрожит тугой, плотный. Сашка стоит на одной ноге, высоко подняв колено другой, прижимает губы с флейтой вплотную к микрофону. Энергетика у Грэма бешеная, он держит весь зал за этот микрофон – как будто толпа обратилась в бесформенное животное, а этот микрофон – самая нежная его точка. 
Толпа трепещет тысячью пальцев. 
Сергей чувствовал, как его тоже понесло куда-то и тащит, и он повис на цыпочках в воздухе, наэлектризованный музыкой. Они в пятом ряду, но никто не сидит на местах, спинки кресел держат их, как воду плотина. 
Жизнь и музыка бьют через край, звуки ударов в барабаны становятся ритмом ног и сердец, жизнь и музыка сливаются в одно... Он тогда совершенно и полностью забыл про разговор с чемоданом из Алисы, из-за того, что было потом. 
Его как будто толкнули в бок. Заметил краем глаза, а подумал уже после. Понял, что видит ее еще до того, как повернул голову. Он заметил, что Алиса – не прыгает. Дрожит. Волосы намокли от пота и прилипли к вискам. Кулачки сжаты, глаза закрыты. Будто ей плохо. Сергей трясет ее за плечи. Она шатается, как пьяная, прижимается к нему. 
Открывает глаза. Улыбается. 
Сергей почти не замечает, он на концерте, и вдруг это ретроспективное зрение снова. Она же не на него смотрит. Его она не видит. И не прижимается – обмякла, как кукла. Каспер чувствует, как намокла футболка у нее на спине, лямку лифчика под пальцами. Ее рука лежит на его плече, как вещь, у нее приоткрытый рот, глаза далеко. Сергей с силой прижимает ее, отстраняет, трясет. Под рукой слабенькое мяско, тоненькие косточки. 
…Он понял. Не сразу, но понял. Смешно, до чего смешно, до чего противно. Когда она дрожит, когда как пьяная. И тяжело дышит и бьется под ним, как рыба на суше, потом обмякнет, провалится в сонное бормотание. Вот такие же стеклянные глаза, открытый рот. 
У нее оргазм. 
Сергей перестает ее трясти, но все еще держит. Потом отпускает. Ставит на место. 
Старается сразу забыть, не поворачиваться больше. Он же не отдаст ее обратно. Ни за что не отдаст. Все это время звучит музыка. Музыка обрушивается на мир вокруг, смывает его. Будто ломаются невидимые переборки: люди текут через проходы к сцене, задевают коленями и бедрами за ручки кресел, не чувствуют этого.
 Сергей Каспер промочил пальто, прислоняясь к столбу. Ветер стих, а снег остался таким же жестким, только падает отвесно. Сергей шагает по улице, к реке. Пальцы в карманах мерзнут, он перебирает свалявшиеся комки шерсти, пару копеек мелочи. Снег идет сверху вниз. Разве это апрель? С волос капает. Иногда то, что происходит, трудно запихнуть в реальность – отдельные куски торчат и плохо состыкуются между собой. Девочки-фанатки кончают на концертах своих кумиров, не думай о том, что одна из них – твоя жена. Музыкант, на которого молятся толпы поклонников, распускает группу, уезжает в Москву и взрывает метро. 
Если сделали концерт памяти – значит, умер, а не пропал без вести. Так? Или ничего это не значит. Взрыв был 5 февраля. Вокруг метро все подходы затянули колючей проволокой, люди в форме делали свою работу. Но никто до сих пор не знает, что произошло. Никто не знает, что это – Грэм. Февраль, март, апрель... Касперу хочется бежать, бежать как можно дальше, взять Алису и бежать. За три месяца они с ней ни разу толком не говорили об этом. Он пытался, но она молчит. Он один смотрит новости. Каспер даже не уверен в том, что она поняла, что произошло. Молчание выросло в безобразную опухоль. 
Никто не значил для него столько, сколько значил Сашка Грэм. Даже Алиса. От своего чувства к Алисе он становится слабым, как ребенок. Это не любовь, это болезнь, нежность в горле. Вчера она дула на его больной лоб. Наливала воду, таблетка шипела пузырьками, она подождала, пока не лопнули все, и отнесла ему стакан двумя руками. Торжественная, серьезная, маленькая. Он обнял ее вместе со стаканом осторожно, как цыпленка. Она спросила: «Болит?» 
От реки потянуло холодом. Сергей чувствует, что голова сырая, поднимает воротник пальто. 
Алиса. Алиса ушла от Грэма к Касперу. Для самого Каспера это было бы достаточной причиной, чтобы сделать что угодно, взорвать город. 
По крайней мере, так ему казалось.
Но только не для Грэма. Грэм не думал об Алисе. Сашка мог уйти вечером на репетицию и не возвращаться два дня. Мог не оставить ей ни денег, ни продуктов – Алина, клавишница, шутя, выговаривала ему потом и носила ей пакеты с молоком и пельменями. 
Сергей переходит дорогу наискосок, почти по переходу, но между полосками зебры. Он хочет пройти короче, чтобы оказаться сразу на углу и свернуть на проспект.
Нет, он не из-за этого. Каспер вспоминает пробу с новым вокалистом. Он был из блюза, смачным, жирным. И таким же смачным был его бас, когда он пел что-то на английском про задницу лошади. Сергей пришел смотреть. Он тогда еще недавно знал Сашку и старался не надоедать, но Сашка приглашал: приходи, когда хочешь – и он приходил почти на каждую репетицию. Новый вокалист пел из блюза, и как раз после задницы лошади у Сашки зазвонил телефон. 
Может быть, с того звонка все началось. Грэм достал телефон-раскладушку, начал его открывать. Потом передумал и положил трубку – захлопнул телефон, даже не стал слушать. У Алисы легкий, легкий как дым голос. Сергей узнал ее даже в искажении телефонного динамика, хотя слышал до этого только один раз. Хотя длился он всего пару секунд. А Сашка сложил телефон одной рукой, как колоду карт и убрал в карман. Потом они ржали над бэк-вокалисткой, которая импровизировала и томно пела «аах», не зная перевода песни. 
Сергей бы так не сделал.
Каспер идет по проспекту, не наклоняя головы, в летящий снег. С одной стороны несутся освещенные витрины магазинов, с другой – машины.
 Он бы так не сделал. Потом, уже когда Алиса ушла от Грэма к нему – Сергей часто думал об этом. Все-таки она сама ушла к нему! Но ему она почти не звонит. 
Сергей смотрит на одну из витрин – там сидит манекен. Он сидит в расслабленной, естественной позе. Но без головы. Зайти бы куда-нибудь – выпить. Сергей ускоряет шаг. Может быть, Сашка научил Алису обходиться без этих звонков. Снег летит быстрее.
Каспер примелькался на репетициях. К нему привыкли. Когда он, по своей близорукости, наклонялся слишком близко к нотам клавишницы, – та ему говорила: «Сережа, фу!» – и все смеялись. Сергей, как теленок, отводил назад свою голову, а клавишница выдыхала через нос. Тонкие крылья ее ноздрей взлетали презрительно, как ему казалось. Он не носит очков, потому что стесняется быть очкариком. Внизу, по черно-белой дорожке, – будто совсем отдельно, бегали паучки ее рук, выгнув полные спинки. Потом, уже сильно потом Сережа понял, что с клавишницей у него могло что-нибудь быть. Он никогда не замечает вовремя таких вещей.
Дыхание Каспера превращается в облачко пара. В нем чувствуется запах шерсти от воротника. Как в детстве мокрой варежкой зажать рот. 
Сергей сначала сторонился Алисы, как девушки Грэма. Она часто бывала на репетициях – любила сидеть на спинке дивана, наклонившись к коленям, как не до конца закрытый перочинный нож. У нее были непонятные черты лица – нечеткие, запавшие. Она казалось ему похожей на всех знакомых девушек, но и не похожей ни на кого. Сергей все старался незаметно рассмотреть ее получше, чтобы понять, в чем секрет. Она редко улыбалась, почти не разговаривала. Сергей думал, она грустит из-за Грэма.
Когда был перерыв, все курили. Сережа не курил, и потому бегал покупать газировку, пиво и что-нибудь еще. Он решил купить что-то для Алисы, чтобы она не грустила. Потом застеснялся и купил для всех – творожные сырки «Рыжик» с вареной сгущенкой. Они были веселые. Сергей даже представить себе не мог человека, который бы не любил вареную сгущенку. Но Алиса даже не посмотрела, а так и сидела, отвернувшись. 
 Каспер захотел сократить себе путь и свернул в подворотню. Лязгает решетка, после белого мельтешения совсем ничего не видно, тихо. Под ногами асфальт и пахнет мочой. Сергею кажется, что сбоку от стены отделилась какая-то тень, и он напрягает шею, пытаясь ее рассмотреть. Он раскрывает глаза как можно шире, ничего не видно. Старается пройти побыстрее, задерживает дыхание. Потом оборачивается, никого нет. Сережа свернул не туда. Вместо прохода– тупик. На дне узкого двора-колодца черное небо, которое все так же несется вместе со снегом вниз. Ничего не видно, если не считать света в окне на четвертом этаже: там голая лампочка и побелка. Сергей смотрит на лампочку. Снег летит сверху вниз. Вот так вот. «Одиночество – это как вот эта лампочка», – думает Сергей, – «Как двор-колодец. Одиночество – это ты и есть». Сергей бредет обратно, различает свет из проема с решеткой, откуда он пришел. Поворачивает в другую сторону. Сквозной темный двор, опять арка. 
 Сережа вспоминает, как Алиса первый раз обратилась к нему – про книги. Сашка сказал ей: «Спроси у Каспера». Была переменка на репетиции, короткие перегруженные звуки бас-гитары – громче, тише. Барабанщик, вставая, задел тарелку. 
Алиса подошла и спросила книги про художников. Не энциклопедии и не критиков. А чтобы было понятно, как они рисуют. Как вываливается то, что внутри на холст. Что должно произойти, чтобы то, что даже нельзя увидеть глазами, оказалось красками, холстиной - вещью. Картиной. 
Сережа не помнит, как она сказала. Он плохо ее слышал, но он понял.

***

Сергей выбирается под снег, закрывает калитку. Короткий заключительный лязг язычка замка, вставшего на место, скрип петель. От снега улица блестит и видна во все стороны. В конце улицы он замечает вывеску бара. Он очень быстро туда дошел, руки в карманах почти совсем заледенели, даже не с первого раза смог открыть дверь. Она тяжелая, с железным кольцом, стилизованная под двери какой-то башни или замка, как в Выборге. И внутри: просторный квадратный зал, деревянные стулья, массивные, оформленные темным деревом балки. Желтый свет ламп над боковыми столиками. Музыка густая, медленная, вроде не громкая, но очень плотная из-за обилия низких частот. 
Время заказать текилу. 
Каспер огибает бар, выбирая место поближе к бармену, чтобы не кричать. Делает заказ. 
…Алиса тогда спросила про художников. Это было во время перерыва на репетиции. Сам Грэм сказал: спроси у Каспера. Алиса подошла и спросила. У нее не было этого ее отсутствующего вида. Она смотрела на Сергея снизу вверх – она ведь ниже. Грэм не знал, что ей посоветовать. Грэм знает не все. Он сказал: спроси у Каспера. Сергей любит вспоминать этот момент. Он любит вспоминать, что он ей ответил. Не колебался ни минуты, ответ лежал в голове готовый, надо было только тщательно произнести. Не запнуться случайно, не сбиться. Бар наполняется шумом и сиянием. Текила согрела, ударила соленым столбом. 
Он посоветовал ей почитать письма Ван Гога к брату Тео! И письма Рильке! о Сезанне! У Рильке много писем об искусстве! Но пусть прочтет сначала о Сезанне! 
Так он сказал. Сделал паузу, будто отвлекся от своих мыслей и только сейчас припоминал. Он ответил чуть уставшим тоном. Так, будто ему задают такие вопросы каждый день. Алиса кивнула. Она удивилась, наверно, тому, что он разбирался в таких вещах. 
Каспер потом все время думал про это. Он чувствовал себя так, будто сам написал книги, которые советовал ей прочесть. Ему казалось, что, как только она начнет читать, она сразу все поймет. О том, какой Сергей есть на самом деле. Он пришел домой, не раздеваясь, схватил эти книги и стал перечитывать. Думал, как она это воспримет. Что именно привлечет ее внимание. Может, ей станет скучно. Начнет читать Ван Гога, пока он был священником, и решит, что это не то. Но ведь это гениально! Он буквально делал то, чему учит библия! Другие ненавидели его за это. Он даже был отстранен от должности в церкви! Обратит ли она внимание на фразу из писем Ван Гога «Если я хочу действительно похвалить художника, я не скажу "у него большой талант". Я скажу: "у него терпенье вола"»? Сергей опрокинул в себя еще рюмку текилы, прижег солью и решил, что он и сейчас так думает. Да, это очень точная фраза. «У него терпенье вола».

…Правда, Алиса ничего не сказала про книги. Так никогда ничего и не сказала. Восхитилась ли она. Вот в чем вопрос. Восхитилась ли она человеком, который смог не только понять Сезанна (забывшись, Сергей отождествляет себя с Рильке), но его поиски единственно верного цвета, его подход. «Он делал только то, что он знал, и ничего другого»... Восхитилась ли она? Или нет? Могла она понять, как минимум, неординарность… неординарность, нет, широту мысли… ладно, не его мысли. Но это не так уж важно. Это могли бы быть его мысли, если бы их уже не записали другие. 
Другие великие люди записали его мысли. 
Сергей опрокидывает рюмку. 
Другие великие люди записали и умерли. 
Они умерли, а он остался. Он остался один. Нет! Он остался с книгами. Это его лучшие друзья. 
Потому что у него нет друзей. 
Сергей берет в рот кусок лимона, лимон щиплет язык. По бару плывут пятна от медленно вращающегося шара под потолком. Лицо бармена, когда на него прыгает одно из пятен, ненадолго превращается в маску чудовища – одноглазого циклопа. В музыке, как ни в чем ни бывало, позвякивают рождественские колокольчики. Бармен недобро смотрит на Сергея этим пятном на лбу из туннеля отражающихся в зеркальной стойке бутылок. 
Сергей не помнит, как заказал последнюю порцию текилы. Он зажмуривается перед тем, как ее выпить – чтобы не видеть очередного превращения бармена. Из-за того, что он закрыл глаза, к горлу подкатывает. Сергей понял, что перебрал. 
 
Ладно, хватит. Перестать пить, заплатить по счету и выйти. Не туда. Здесь туалет. Выход справа. Выйти, и пойти отсюда. Уйти как можно дальше. «Уйти куда-нибудь, где меня нет» - думает Сергей. Сергей идет по набережной. Мосты уже развели. Снег кончился. Большая темная льдина врезалась в нерастаявший лед у берега. Она хрустит несколько раз, тяжело поворачивается и застревает. Теперь только если ледокол... Огни отражений города вздрагивают на холодной воде, далеко. Сергей пытается вспомнить, ходит ли ледокол на этом отрезке. Ходит ли ледокол, такой серый небольшой корабль с острым носом, и режет как попало нетвердый лед… Вдруг совершенно отдельно, как другому человеку, пришла мысль: а если она не читала?
 Сергей потрогал лоб, волосы опять намокли. Может быть, поэтому болит голова. Может быть, он уже простыл. 
А если она просто-напросто не читала? Они никогда не говорили об этом. Почему она ушла от Грэма к нему? Сергей открыл дверь, она стояла с сумкой. С одной сумкой, и все. Она ничего не говорила, только улыбалась. Первый раз тогда улыбалась ему…

Сергей сворачивает на линию, вдруг, не думая – как будто перевели стрелки. Может быть, дорога слишком прямая. Как сам Сергей. Проспект, некуда деться. А зверь внутри хочет петлять, путать следы... Как будто нужно уйти и нельзя вернуться домой. Не то, что бы нельзя – а не нужно, не теперь. 
Сергей всегда верил, что Алиса думает то же, что и он. Что нашла близкого человека. В Петербурге выпал первый снег. В ноябре. У нее был так намотан шарф вокруг воротника, его запорошило. Пришлось разматывать и вытряхивать снег, чтобы не растаял. У Сергея дрожали руки, когда он разматывал шарф, он старался очень осторожно, чтобы не задеть. Он был тогда так рад. Он все говорил, что ужасно рад. А потом они трясли шарф над ванной и сушили ей феном волосы, они все намокли, она была без шапки. Потом Сергей доставал тапочки, варил кофе, суетился… Ему было неловко, поэтому он пытался все время что-то говорить. Он не знал, что говорят в таких случаях. Он говорил о погоде, о том, как греться, чтобы не получить простуду. О том, как он сам однажды очень замерз и чуть не заболел, но выпил водки, грел горячей водой ноги и не заболел… Сергей все говорил, говорил, а она молчала, и чем дальше, тем неудобнее было спрашивать. 
На линии Каспер идет медленнее. На линии меньше света и совсем тихо. Деревья дотягиваются друг до друга ветками, над ними плывут черные облака. Сергей идет. Впереди бар с рыжей вывеской. Сергей раньше здесь не был. На вывеске что-то про лиса и джаз, и он толкает дверь, она проваливается в сигаретный дым. Внутри звучит музыка, очень громкая, в ней слышна разнузданная труба, в проходе толпятся люди, некоторые в шляпах. 
Столики почти все заняты. К Касперу подскочила официантка, на ее бледном лице улыбка обведена помадой сладкого оттенка. Она показывает ему свободный столик у стены, с которого еще не убрали посуду. Сергей спрашивает про гардероб, стряхивая несколько капель с волос ей на воротник – пришлось наклоняться, чтобы перекричать шум. Официантка опять улыбается и пожимает плечами. Он просит текилу и перекидывает пальто через спинку стула. 
На маленькой сцене играют свинг. Квартет разогрелся и гонит в полтора раза быстрее, чем нужно. Контрабасист в черной, низко надвинутой шляпе щиплет струны и ловко вертит контрабас. На шее его выступил пот, глаз из-под шляпы не видно, длинная, от уха до уха улыбка похожа на улыбку чеширского кота. У трубача густые кудрявые волосы, забранные в хвост, и такие же густые рыжие баки. Он выдувает соло из огромного живота в трубу, и тут же поет хриплые куплеты, наклонив голову вбок и отбивая ногой ритм. Флейтист - смазливый чернявый мальчик, похож на испанца. Он единственный из группы одет в белую рубашку и брюки, не без умысла. Сергей увидит потом, как женщины дарят ему розы. Слишком худой белесый парень с харизмой и внешностью Арлекино играет на банджо, быстро-быстро перебирая пальцами – так быстро, что иногда они исчезают из поля зрения, как крылья стрекозы. Играет Арлекино, сидя на стуле, но энергия собственной игры иногда как будто подбрасывает его в воздух. 
Все вместе это именно то, что нужно. Официантка принимает заказ на текилу и неожиданно присоединяется к бэквокалу на припеве. Как раз то, что нужно. Сергей слушает и чувствует, как от алкоголя и музыки у него разгоняется кровь. Вокруг все подпевают, двое пытаются танцевать, но очень мало места. Официантки знают посетителей по именам. Сергей тоже начинает подпевать, а потом опять подзывает официантку, чтобы она наклонилась как можно ниже(такой шум!) – и, вдыхая запах помады (действительно сладкий), заказывает ей в самое ухо эскалоп и картошку по-деревенски. 
Картошки мало. Сергей делает знак повторить. Официантка, решив, что понимает его, повторяет текилу. Сергей мысленно махнул рукой – почему бы и нет. Концерт закончился, но включают что-то еще, что-то из старого черно-белого джаза. Музыканты не спешат уходить – их тут все знают, и они присаживаются за соседний столик, за которым тут же становится очень шумно. Голова Сергея увеличилась, отяжелела, и нуждается в опоре на ладонь. Сергей пытается перекричать шум, требуя кофе, но официантка не услышала его и приносит опять текилу. Сергей покорно выпивает, но потом сразу платит по счету и встает, преодолевая дурноту. 

Лестница дается с трудом. Все заволокло сигаретным дымом, выход с приоткрытой дверью опасно наклонился и сползает набок. Еще немного, и железная рама косяка не выдержит. Сергей застегивает пальто уже на улице. Свежо. Он сосредоточенно смотрит на пальцы с пуговицей, старается попасть в петельку. «Мне нужна… свобода», – пуговица проскальзывает в петельку.. – «Мне нужен… настоящий я». Сережа одолел уже три пуговицы. «Мне нужна любовь Алисы...» – он морщится, потому что мысли опять повернули не туда. Но теперь уже поздно.
 «Она пришла-то, потому что он уехал в Москву и бросил ее,» – думает Сергей, нетвердо ступая на тротуар. Он пытается шагать ровно, но его заносит в бок. «Тварь. Собака. Сука. Она. Просто нашла место, где теперь ночевать. 
Ей просто нужно было место, где переночевать. Наверно, он не оставил ей денег. Забыл. Он мог. Он все мог». 
«Ха-ха-ха» – смеется Каспер, хватаясь сразу покрасневшими от холода руками за ограду вдоль тротуара. – «Ха-ха-ха, имел он вас всех. Так вам и надо, суки. Так вам и надо…». Сергей упал. 
Он падает на четвереньки, успевая удержаться на руках, но пачкает полы пальто и больно ударяется коленом. Ботинки тоже в грязи. Сергей пытается вытереть руки платком, потом бредет, прихрамывая, к ближайшему газону, на грязной жиже которого лежит тонкий, как масло, слой свежевыпавшего снега. Он промокнул пальцы и еще раз вытирает их платком, потом осторожно, ребром ладони, пытается зачерпнуть снег. Ничего не получается, рука опять измазалась. Сергей выругался и смотрит на свою грязную руку какое-то время, не видя ее. Достает платок и вытирает еще раз. Грязь осталась, но рука очень замерзла, он прячет ее в карман. Поднимаясь с корточек, кое-как отряхивается и бредет дальше. 
«Как-то все… как-то все не так», –  думает Сергей. – «Как-то все не так. Хожу ночью. Пью. Смотрел на официантку-дуру. Упал. А она даже ни разу не позвонила». Его по спине пробила дрожь – непонятно, от чего больше, от холода или от одиночества. 
«Ей наплевать!» - Сережа идет почти прямо, но ставит ноги как попало, просто, чтобы наступить, чтобы куда-нибудь идти. – «Ей на все наплевать! Особенно на меня». Он пытается осмотреть себя: насколько сильно видна грязь. Но разглядеть что-либо очень трудно. «Наверное, я сам в этом виноват,» – думает Сергей. Мимо бежит собака. Запахло псиной, шерсть на одном боку у собаки свалявшаяся и грязная, но морда кажется улыбающейся из-за высунутого языка. Фонари еле тлеют. Сергей наступает в туман над мостом. Он думает, что скоро утро. Голова пустая, находится где-то высоко. 
 «Мои глаза – серые, – считает Сережа, – никогда не синие, никогда не голубые. Мои глаза – серые», – Каспер сворачивает на проспект и идет к морю. «А у Грэма были синие глаза. Очень синие. Выгорели почти до белого. Как летнее небо в жаркий день. Но они были – скорее, синие». Впереди ничего не видно, но море уже там, за черным асфальтом, на которым заканчивается дорога – черная вода. 
Черная вода, которая умела не кончаться и не начинаться – черная вода была всегда. Сергей и раньше иногда приходил сюда. Он любит это место. Здесь хранятся его сны, воспоминания, и смутное «я – это я». Там, где была черная вода его души – его глаза были серые, серые, как песок ночью. 
Жизнь кажется далекой в Час Быка. Далекой и ненастоящей. «Грэм умер,» – думает Сергей. – «Скорее всего, он умер. Скорее всего, именно так. Почему?». Каспер изо всех сил пинает песок носком ботинка, песок разлетается где-то в темноте. Сергей слышит, как часть песка просыпается в воду. Раздается глухой быстрый всплеск, по этому всплеску можно определить, что вода – совсем близко. Гораздо ближе, чем он рассчитывал. Наверно, совсем сошел лед.
Пять утра. Небо бледнеет где-то сначала за мокрым ухом Каспера, потом между фонарями становится чуть тоньше и прозрачнее. Сергей бредет обратно. 
В начинающемся свете уже можно различить дома на набережной. Крыши на восходе как вырезанные ножницами. Дрожит мост через реку, проходит первый трамвай. Каспер бредет, ссутулившись. Балконы и барельефы похожи на остатки тумана, прилипшие ночью. Сергей выходит к Неве. Небо одного цвета с водой. Сейчас то время года, когда еще течет тяжелый лед, но над городом уже огуречно пахнет корюшкой. Все быстрее носятся чайки. 
Сергей вдыхает полной грудью, потягивается. От алкоголя остался горький привкус, легкая тошнота. Чайки, невысоко подлетая, ныряют за рыбешкой и мусором. «Как шпана у Петропавловки – за монетами», - думает Каспер. 
Пахнет морем и талым снегом. Небо бледнеет еще больше, накрапывает мелкий утренний дождик. Еще чуть-чуть, и выплывут из тумана мосты.

***

Утро хорошо тем, что за ним всегда следует новый день. Все прежнее прошло, настоящего еще нет. Свет – еще не свет, а дымка, в которой варится Невский, многослойные карнизы, каменные лица на фасадах, медитативные орнаменты. Полукруглые окна кофейни под арками, в которой сидит Каспер в мокром пальто и привычно сутулится.
Проведенная без сна ночь оставила гадкий привкус во рту и нечеткость сознания, будто внутри стоит чужой человек лицом к стене. Он смотрит сквозь эту стену на официантку:
– Скорее всего, он умер. 
– В смысле? 
– Вот и я говорю: в смысле. Тела же не нашли.
Искусно заколотые невидимки держат пилотку на волосах. Симпатичная девушка терпеливо улыбается.
– Тела же не нашли, так? А впрочем, какое там тело? Пепел. Вы знаете историю про Трумана Капоте?
Уголки губ официантки будто тоже держат невидимки – профессионально, как пилотку. 
– Труман Капоте – это который написал «Обыкновенное убийство». Вот он точно умер. – Каспер медленно и важно покивал. – Его не похоронили нормально, прах просто хранился у подруги. Представляете? Где–то в шкафу, должно быть, вместе со шмотками. Или в бюро с бумагами и счетами… Подругу звали Карсон. 
День в кофейне на Невском только начинается. Протереть чашки, расставить стулья, две сотрудницы опаздывают и завязывают фартуки на бегу, заломив руки за спину. И, конечно, первый посетитель – пьяный. Официантка думает с сожалением, что все это – вполне обычное начало дня.
– А моя фамилия Каспер. Зовут Сергей. – Каспер немного помолчал, ожидая реакции. Реакции не последовало.
– И знаете, что? Ее дом ограбили и вместе с драгоценностями утащили сундучок с прахом Капоте. 
Каспер смеется, смеется один над своим рассказам и вдруг говорит совершенно трезво: 
– Он все равно сбежал, представляете? Даже после смерти.
Один уголок улыбки официантки все–таки не удержался, соскочил:
– Заказывать будете?
Каспер разочарованно зевнул, прикрывая рот кулаком:
– Один кофе. Ристретто, пожалуйста. И стакан воды.
Всегда у него так с женщинами. Он как-то несмешно шутит, не о том говорит. Если они с ним встречаются, то смотрят вдаль, не видя его, а потом не отвечают на звонки. «Мои всегда грустны, твои всегда готовы», – цитировал он Сашке стихи современного поэта, которые Касперу так понравились, что он поменял в оригинале «мои» и «твои». Он ничего еще тогда не знал про Алису. 
То, что у него не получается найти жену было если не главной, то определяющей проблемой его жизни. Только с Сашкой Сергей мог говорить об этом открыто. Сергей думал даже что то, о чем Грэм говорил тогда перед концертом – про чемодан – было на самом деле про него, про Каспера. Такая метафора. Про него и его проблемы с женщинами.
 «Чемодан-то мой. Мысли не мои – о том, что в чемодане»
А что в чемодане, собственно? Что я такое? Инженер светопрозрачных конструкций. Живущий в квартире, которую мне оставили родители. С девушкой, которую мне оставил, как воздушный шарик мой единственный и неверный друг. Грязные чашки, невыключенный свет, упавшее полотенце в ванной. Любовь к ней делает искривленным пространство комнаты, дом – неузнаваемым. Непонятно, куда сесть, куда положить руки. Она почти не двигается, но места не остается, везде ее близость, слабый карамельный запах, от которого кружится голова. Хочется много любить, она всегда уступает, но непонятно, что делать дальше. 
В последнее время она сидит обычно на диване с ногами и слушает музыку в огромных наушниках, будто кто-то взял в черные мягкие ладони ее голову, примяв светлые волосы. Он спрашивает всякие дурацкие вещи: например о том, почему она никогда не выключает свет в прихожей. Но никогда не осмеливался заговорить хотя бы о том, какую музыку она слушает. 
Между ними набухло молчание, и в этом молчании, как гной, смерть и измена. Иными словами, чемодан. То, что он знает о чемодане и то, что она не знает. 
Каспер поднимает ладонь на уровень глаз и долго на нее смотрит. Пытается понять, видит свою руку или нет на самом деле. Понять по руке, реально ли все происходящее. Но, так как возможно сомневаться в существовании окружающей реальности, но невозможно сомневаться в реальности себя самого, Каспер переводит взгляд в окно.
Вернее, ему кажется, что он теперь смотрит в окно. Он теперь так же не смотрит в окно, как до этого не видел своей руки. 
Было много причин, почему он полгода не мог приехать к Грэму в Москву. Важные дела, недостаток времени, приоритеты. Он собрался уволиться с этого места работы, устроиться куда-нибудь еще. У него не получалась семейная жизнь…
Нет. Нет. Не так.
Он собирался. Он все равно собирался приехать и поговорить с Сашкой еще раз и про этот дурацкий чемодан, и про концерты. Почему Грэм решил завязать с музыкой?
Сергей хотел найти работу в Москве, потому что там больше платят и перспективы интереснее.
Так, по крайней мере он объяснил это родителям по телефону. Родители ничего не поняли – связь была плохая. Он опустил трубку, потом опять поднял ее к уху и слушал длинный гудок. Зима подходила к концу.
Все дела Каспера проваливались в пустое, ничем не занятое время. Работа замирала в ожидании согласования, или оплаты, или нужной температуры воздуха без порывов ветра. Перед отъездом Каспер лишь хотел привести в порядок дом, сделать косметический ремонт. Нашел человека, и каждый день этот человек звонил и говорил, что придет завтра. На следующий день он долго с жаром извинялся, а в конце спрашивал, не передумал ли еще Сергей. Каспер говорил, что нет, не передумал, и вешал трубку, успев мизинцем вытереть пыль на всех кнопочках телефона и в пространстве между ними. 
С работы Каспер возвращался раньше, чем обычно, как только зажигали огни фонарей – их свет был еще белее от падающего снега. В молчаливом безделии проходили их вечера с Алисой, но ложились они позже, чем всегда. Каждый раз удивляясь этому – он вроде бы абсолютно ничем не занимался, как можно было пропустить время ложиться спать. Он не высыпался вне зависимости от того, удавалось заснуть или нет. 
Он действительно нашел работу в Москве. Точнее, работа нашла его. Большая организация с хорошей зарплатой и соцпакетом. Осталось только пройти финальное собеседование. Он как раз говорил им, что скоро выезжает. Смотрел в окно, на трубу котельной, которая виднелась над крышей со сползающим снегом. Называл тут же, из головы, даты окончания текущих проектов, словно пытаясь загнать время, бегущее сквозь него, в какие–то рамки.
А потом это случилось. 
Взрыв.
Смс-ка. Смс-ка о взрыве в метро, и о том, что там был Сашка. Ее написала клавишница Талина. Не ему лично, отписала всем, кто был в записной книжке. Каспер включил телевизор и два дня смотрел все выпуски новостей. Сашку показали всего один раз, он быстро прошел под камерой, поэтому показали еще раз, в замедленной сьемке: небольшой такой, неуместный в толпе людей в этой своей кепочке набекрень и светлыми нездешними глазами. В руке у него был чемодан. «Совсем и не похож», – подумал Каспер, глядя в окно на неверный, перед оттепелью, снег. 
Погибло двадцать человек. Еще тридцать получили ранения тяжелой и средней степени тяжести. Ни разу не назвали полный список погибших. В перерывах между новостями показывали рекламу шампуня от перхоти. Каспера выключал звук и смотрел, как течет вода с крыши – снег, как он и думал, сразу начал таять.
«Апельсинами бы тебя так не размазало», – подумал он в который раз. 
Сергей хотел объясниться – тогда, перед концертом. Поэтому он принял все на свой счет, как метафору. Метафору про чемодан:
«Пока чемодан не откроют, неважно, что в нем – бомба или апельсины»
Каспер не воспринял тогда это буквально. Он думал это вроде мысленного эксперимента. Кот Шредингера. Шредингер придумал его, чтобы объяснить нелепость квантовой физики. Кота сажают в ящик с радиоактивным веществом, его так мало, что атом может распасться – как раз хватит на смерть кота, а может не распасться, и кот останется жив. Так как никто не знает, что происходит внутри ящика, то неизвестно, распалось ядро или нет. Следовательно, кот, сидящий в ящике, и жив, и мертв одновременно. Если же ящик открыть, то экспериментатор может увидеть только одно конкретное состояние — «ядро распалось, кот мертв» или «ядро не распалось, кот жив». Шредингер доказывал, что положения квантовой физики это какой–то бред и существует реальность. 
– Помнишь, Алиса подошла ко мне спросить про книги? – спросил Каспер. Каспер хотел всего лишь рассказать Грэму, что они живут вместе. Как она пришла, как сушила волосы, что, когда ты уехал, музыка стала разваливаться без твоих партий, будто незнакомые люди пришли поиграть рядом, а главное, я ее очень, ужасно люблю. Еще с того дня, как… 
Откуда–то из своего далека Грэм не сразу отозвался: 
– Про книги?... – Грэм пошарил на столике гримерки, нашел салфетку и написал адрес черным ломающимся карандашом для бровей. – Заходи ко мне, когда будешь в Москве. Познакомлю кое с кем. Если ты хочешь говорить про книги. 
Звучало, конечно, как издевка. Впрочем, приглашение в духе Грэма.
Каспер сразу вспомнил случай с телефоном и спросил, почему Сашка не отвечает на звонки Алисы. 
– Алисы? – Сашка оторвал взгляд от невидимой точки, которой он уже тогда часто держался, как сейчас внутри Сергея – его человек–лицом–к–стене. – В смысле, Алисы?
– Ну да, Алисы. Тебе ведь лучше знать, чьи это звонки. – Сергей почувствовал себя неловко, как будто подслушивал. 
Сашка посмотрел на него так, будто Сергей рассекретил его нычку с травой. Растянул рот в треугольной усмешке и вдруг подмигнул. Каспер решил, что он пьяный или это и есть ответ.

…Сергей очень устал прокручивать без конца эти воспоминания в голове. Он опять смотрит в окно из своего пустого кафе. И в этот раз наконец видит то, что за окном – видит дом. 
Хороший дом. Из той серии петербургской классики, что смогла сохранить, не смотря на реконструкции, стиль и цвет. Стиль: модерн конца девятнадцатого века. Цвет: серый. Цвет дождя, цвет залива зимой. Цвет Петербурга. Сергей относится к числу горожан, болезненно переживающих современную подарочную упаковку города для празднования трехсотлетия: выкрасили разноцветным то, что в сером выглядит чище. 
 В одном из освещенных окон белая женская рука открывает форточку. Снаружи окно выделено треугольной подставкой с основанием из трех каменных лепестков, похожей на вазочку для варенья. В желтом свете, сквозь складки занавесок темнеют углы мебели и плавает яркий сгусток лампы посередине – наверное, над кухонным столом. 
Сергей машинально отпивает остывший кофе, но не может оторвать взгляд от этой лампы. Он смотрит на маленькое желтое окошко в серой громаде, беззащитный перед его светом.
…наверно, она варит кофе в джезве, когда он еще спит. Заваривает в холодной воде, нагревает, помешивая, и тонкой струйкой вливает молоко. Добавляет ваниль, корицу, сахар… Потому что этот идиот, конечно, пьет кофе с сахаром. Каково это, быть им? Слышать шкварчание яичницы, бормотание радио, когда просыпаешься. Брюки со стрелкой, свежая рубашка, носовой платочек, еще горячий от утюга. В небритую со сна щеку целует она – обычная женщина, которая любит.
Каспер хочет расплатиться, но не может опознать свою официантку в стайке девушек у стойки бара. Надо было сразу просить счет. Все эти официантки такие одноразовые дуры. Теперь не поймешь, какая - его. 
Сергей никогда не сможет быть кем-нибудь в таком вот желтом окне. Он так и останется снаружи, прохожим, частью пейзажа за окном. Маленькой единственное фигуркой в макете города, посаженной туда для натуральности и понимания масштаба. С пластмассовой чашкой кофе и невкусным пирожком. От него здесь не останется ничего, кроме чистой пепельницы, ведь он даже не курит. 
И тогда Сергей решает никого не звать, он подходит к стойке и платит там. Это то, что он умеет очень хорошо: заплатить и уйти.
И он застегивает серый пиджак, застегивает пальто, которое, приняв форму пиджака делает его совершенно прямоугольным и аккуратно проходящим в прямоугольное же отверстие двери. Определенно началось утро. Над расходящимися от Адмиралтейства линиями улиц проносятся чайки и ласточки, деля небо на речную и морскую зоны, впрочем, постоянно их путая.
Не провожая Каспера до метро, дома расступаются, Казанский делает свой широкий жест, полукругом загребая туристов – маленьких на его фоне, далеких, иностранных и иногородних, толпящихся на проходе у идущего на работу города. 
Промечены синими буквами метро маршруты людей под землей. Глубоко под землей, гораздо глубже чем в Москве, под землей и еще под рекой, разъезжаются люди по своим делам и потом возвращаются. И только она, Нева – всегда несется в море. 
Надо было сразу идти домой. Но что такое домой? На улицу мою, в такой питерский двор. К узловатым толстым стволам тополей, по проспекту и налево мимо решетки, направо и еще раз налево, в парадную с гулкой широкой лестницей.
Домой – это туда, где я пропал.
Это идти вверх по ступеням с запахом талого снега и тряпки, где морщится штукатурка, и тяжелая дверь в слоновьих складках старого дерматина распахивается бесшумно, доверяясь ключу. 
И я пришел.
Сон прихожей, бледные цветы обоев, поскрипывание паркета. Сергей не включает свет. Он раздевается в темноте, медленно вынимая руки из рукавов. Белеют костяшки пальцев, а пальто не видно грязное или нет. Где-то загудели трубы, звук вязнет в теплом стоячем воздухе, Сергей оборачивается.
В проеме спальни – Алиса. Будто сноп света в июльском саду, а не его девочка холодным апрельским утром. Тонкие светлые ноги под его рубахой, которая ей велика, прозрачные волосы летят вокруг головы, а лицо темное, потому что она стоит спиной к окну.
 – Я тебя разбудил?
И он делает паузу – делает паузу, а не ждет ответа. Он плохо ее видит, но хорошо знает. Она ничего не скажет. Не будет жаловаться, что не спала всю ночь, не будет успокаивать, что только что проснулась. 
– Мы в кабак пошли с коллегами. Телефон разрядился, я поздно заметил. Хотел из автомата позвонить, потом подумал – ты спишь…
Сергей не собирался врать. Он сказал это, просто чтобы сказать что-нибудь. Если бы она поинтересовалась, где он был всю ночь, почему от него несет перегаром, почему не позвонил. Он бы сказал, что не это сейчас главное. Он даже начал выстраивать в своей голове речь от этой фразы: «Не это сейчас главное…»
Но она ничего не спросила, и он сразу забыл, что хотел сказать. С площадки слышно, как лязгнул и тяжело загудел лифт. Коридор превращается в тоннель, в лабиринт, она молчит в самом его конце. Кутается в рубаху, будто чужой кто-то ее обнимает, без него по ее плечам – две руки. 
– Ты замерзла?
Алиса мотает головой. Бездумно мотает, без напряжения. Сергей спрашивает:
– Ты завтракала?
Алиса мотает головой.
– Который сейчас час вообще?
Алиса мотает головой. 
Сергей злится.
– Ты можешь отвечать нормально?
Алиса опускает голову. Сергей пытается разобрать выражение ее лица, но в прихожей темно. Голос его стал плоским, как палочка от эскимо:
– Ты обиделась?
Алиса молчит. Кажется, он ослеп и оглох одновременно. Кажется, он спит, заснул еще в 5 утра на холодном песке набережной, и пытается согреться, прижимая пальцы ног в мокрых носках. 
И тут она откидывает голову назад и взмахивает рукавом. 
Я вот, знаешь, что подумала. 
Когда мы уедем. Ты же хочешь уехать. 
Она опускает руку вниз, рукав рубашки свисает.
 А давай не возвращаться. Давай не возвращаться вообще и не жить нигде. 
Не будем нигде надолго останавливаться. Будем ездить медленно, на поезде. И все время смотреть в окно. 
Мы будем читать, играть в шахматы и смотреть в окно. 
Будем покупать пиво у бабушек на остановках и вареную картошку с укропом в целлофановых пакетах. Ехать дальше, все время дальше – и смотреть в окно. 
Каспер пытается вспомнить, когда они говорили про то, что он хочет уехать. Он разве хочет? Она просто подслушала переговоры с московской компанией или разговор с родителями. Он ничего еще не решил. 
В темном круге головы Алисы против светлого проема двери не видно, как движутся губы: 
Это же гораздо лучше, чем просто дом. Ее знакомый дизайнер говорил: главное в обстановке комнаты – вид за окном. 
Какой бы ни был интерьер, он весь вокруг того, что в окне. Слушай, Сережа, вот можно было бы прямо в доме ездить. Ты ведь так любишь этот дом. 
Поставить его на колеса, привезти в другой город, выгрузить где-нибудь в красивом месте. Потом опять…
Каспер напрягает шею в месте про знакомого дизайнера. Идет на кухню, объясняя на ходу:
– Лис, это все было у Хлебникова. 
Такие дома-кибитки, и в каждом городе вместо домов что-то вроде пчелиных сот для этих кибиток. А у поездов вместо вагонов платформы, которые везут эти кибитки в куда хочешь. Потом они просто сгружают кибитку в одну из сот в любом городе… 
Она говорит «уехать», как будто это так просто. 
Купить билеты и уехать. 
Взять два билета за час до отбытия, они всегда в это время появляются – снимают брони. В худшем случае это будут два месте в разных вагонах, верхние боковые. А можно взять билеты на экспресс. Чтобы дорого, сидя и быстро. 
На кухне он ставит чайник, достает сыр. Уйдет она от него? Сергей режет сыр. Уйдет? Потом, тем же ножом – хлеб. Крошки прилипают к ножу. Он смотрит на цифры календаря на стене, чтобы не оборачиваться. 
«Машина едет, едет, стоп». Такая игра была у них во дворе. Ведущий стоит ко всем спиной: «Машина едет, едет», все бегут. Они должны успеть коснуться ведущего. Ведущий кричит «Стоп!». Поворачивается. И все замирают. Ведущий ходит между застывших фигур, пытается их рассмешить, напугать. Но фигуры не двигаются. Сергей любил в детстве эту игру. 
А сейчас ему кажется, что он–то отворачивается, но никто не бежит. 
Открывая дверцу холодильника, боковым зрением он видит Алису. Сидит за столом, как ни в чем ни бывало. 
И Сергей говорит:
– А впрочем, если хочешь, давай уедем.
Дверца холодильника захлопнулась с мягким звуком уплотнительной резинки. 
Алиса говорит очень тихо:
Как же это мы уедем? Ты так любишь этот дом. 
Ты и есть этот дом. Ты провел в этом доме всю жизнь, с самого детства. 
Здесь окна на север, и солнце утром над жестяной крышей. Высокие потолки. Узкие стены. Ты сможешь жить где-то еще? 
Ты представить-то этого себе не сможешь. 
Ну, давай, представь. Вот, ты ушел, где ты? 
Что видишь? 
Всего-то серый провал двора под балконом. Только теперь ты снаружи, а не внутри. Смотришь на колоски советского орнамента, кривую трубу водостока, в которой всегда гремит, когда дождь, и думаешь, что теперь не можешь попасть домой.
Потому что ты ушел. 
Но ты не сможешь уйти. Ты не сможешь уйти отсюда, сколько бы ни пытался.
Каспер замер, все еще держась за дверцу холодильника. Стоит и молчит, одна, две минуты прошли. Тихо, только часы тикают. И тут он взрывается.
– Мы уезжаем немедленно! Сегодня! Сейчас!
 Я решил. Иди, собирай вещи. 
Собирай все вещи, мы, может быть, не вернемся. 
Вот теперь он поворачивается. Машина едет-едет-стоп. 
Повышает голос:
 – Ты будешь брать что-нибудь?! 
Она говорит, у нее все в сумке. Сергей подходит и ставит на стол кофейник. 
Нет, нет, что ты. Она не собирала. Все так и было. 
Сергей обжигает большой палец, плеснув кипятком мимо чашки. Но руки не отнимает, даже не вздрагивает.
Все в сумке? Два года, два года она тут живет и все в сумке??! 
Надо продать!!! К черту!!! 
Надо продать этот дом и уехать. 
Купить квартиру в Москве… нет, только не в Москве! 
В каком-нибудь среднерусском городе. Где-нибудь, где они будут только вдвоем, без дизайнеров. Выбирать вместе мебель там, обои, забивать книгами шкафы… 
Сергей так пристально смотрит на Алису, что перестает ее видеть. Он думает (а не видит): она красивая. Он смотрит на нее, как смотрят на откидывающийся столик в плацкарте, когда отходит поезд. Тонкий волосы над кончиком уха, брови легкие, как пух, блестящий глаз – птичий. Маленькие, тонкие внизу ножки. И ручки. Потом она, так же сидя, чуть-чуть поворачивается под косой утренний свет и распадается на линии и углы, будто трава, которую рисуют дети. 
Опять пошел снег.


Об авторе: Анна Грейп – прозаик. Родилась в 1983 г. во Владимире. Участница курсов онлайн-школы альманаха «Менестрель». Публиковалась в альманахе «Менестрель», журнале «Четырехлистник».

среда, 4 июня 2025 г.

Игорь Трофимов. Сказки Игоря Трофимова

 


СКАЗКИ ИГОРЯ ТРОФИМОВА


ПОСРЕДИ НАС

С незапамятных времён медведям дано было право в исключительных случаях оборачиваться людьми… И случаев этих отнюдь не убавилось с тех самых давних пор…

ВСЯКОЕ ДЫХАНИЕ

Всё в лесу напоминало медведю о Боге… И деревья, и река, и горы… И даже в берлогу он забирался с каким-то, что ли, трепетом…

УДОБНЫЙ

Медведь никогда не обращал внимания на временные неудобства… Да и на не временные тоже…

ПЫТЛИВЫЙ УМ

По пути к кабанам, внезапно задумавшись о самом начале начального мгновения самого начала Сотворения мира, медведь оступился и угодил в заполненную дождевой водой волчью яму… Продолжая, тем не менее, думать, медведь сразу же начал что-то уже для себя прояснять…

ВРЕМЯПРЕПРОВОЖДЕНИЕ

Медведь высматривал хорька… Такая на сегодня была установка – хорька высмотреть…

ФОРС-МАЖОРНОЕ

В теории у енотов всегда получалось обойти охранную сигнализацию… На практике же всякое бывало…

О СВОЁМ

Медведь просидел на палящем солнце часа три… Потом в тень ушёл…

НА МАРШРУТЕ

Зачем медведю понадобилось влезать на троллейбус, он и сам толком не знал… Да, жизнь, несомненно, полна досадных разочарований…

ЕЛИСЕЕВСКИЙ

Енотам не терпелось всё это съесть уже… Но без людей туда не пускали…

СОВРЕМЕННАЯ МИФОЛОГИЯ

Медведю дико хотелось пробежаться по Красной площади… Подкрепить, так сказать, мифы о себе…

ПРИНЦИПЫ МИГРАЦИИ

В Париж еноты попали, можно сказать, случайно… Круассанов вдруг захотелось…

ОСНОВЫ БЕЗОПАСНОСТИ ЖИЗНЕДЕЯТЕЛЬНОСТИ

Еноты, не отрывая глаз, следили за хаотическими перемещениями чем-то взволнованного медведя… Тот показывал им, как не следует вести себя в случае возникновения внезапной опасности…

ПЕРЕДВИЖНАЯ КОПНА

Медведь никогда не пренебрегал маскировкой… Особенно в городе…

ЧЕМ БЫ НИ ТЕШИЛИСЬ

Зачем енотам понадобилось в Кремль, медведь уточнять не стал… Собственно, почему бы и нет…

С ВЫСОТЫ ПТИЧЬЕГО ПОЛЁТА

На Останкинскую башню енотов, конечно же, не пустили… Но с медведем – прошли…

НЕ СЕЙЧАС

Иногда медведь прятался от енотов… Те печалились, но с пониманием…

ЧЕЛОВЕЧЕСКИЙ ФАКТОР

В лифте медведю понравилась замкнутость… Да вот только светло и беспокойно…

КРОШИТСЯ

Забежал за угол, дальше в арку, через сквозной дворик в заснеженный переулок, и вдруг замер… Над Москвой брезжило…
и запах молока разлит
в лица касающихся пальцах…

ОКОЛОСЕМЕЙНОЕ

Ни братьев, ни сестёр у медведя не было… Одни непрекращающиеся еноты…


Об авторе: Игорь Трофимов – поэт. Живёт в Москве. Публиковался в литературно-философском журнале «Топос», альманахах «Северный Крест», «Четырёхлистник» и «Менестрель». Автор книги «Сказки Игоря Трофимова» (2017 г.)

Олеся Николаева. Пугающий аккорд. Стихотворения

 


ПУГАЮЩИЙ АККОРД 

Стихотворения

ПЛАЧ О ПОТЕРЯННОЙ ВЕЩИ

Вещь пропадает, словно
развоплощаясь. Неровно
книги стоят на полке,
платья висят на палке,
криво торчат заколки,
тряпки черны, как галки.

Вещь пропадает, вроде
как, вопреки природе,
вдруг уходит за полог
зримых шкафов и полок,
наподобье аферы,
в ноуменальные сферы.
И, метафизикой вея,
вещь уж не вещь, а идея.

Я стою на границе,
тру глаза и ресницы,
чая узреть, немного с
трепетом, – эйдос, логос.
Где-то у этой двери
мир этот, где потери
в месте злачном, сохранном,
в образе первозданном.

Где-то здесь, под рукою,
за воздушной рекою,
за пустыней немотной,
как за шторою плотной…
Как моя вещь там? Служит
маме моей иль дружит
с облачною грядою,
с Рождественскою звездою?

Всё я перепахала
в доме, все одеяла
перетряхнула: что же…
Скоро и я так тоже:
р-раз – и ищите. Где-то
тут ведь была и – нету.
Книги стоят на полке,
платья висят на палке,
только лежат заколки,
только горланят галки.

ВЕРБА

Помню, как остывали
звёзды в реке ли, в чане,
выли, на помощь звали
бабы-односельчане.
Как кричала неясыть
в полночь, когда счастливца
здесь забивали насмерть
два бугая-ревнивца.

Кости ломали, жилы
рвали, аж кровь кипела –
за молодые силы,
за красивое тело.
За лицо – без изъяна,
статный стан без ущерба,
где одна средь бурьяна
лишь молодая верба.

За глаза – без порока,
кожу – белее мела.
И засохла до срока
верба да почернела.
Словно смерть человечью
взяв себе, в день воскресный
молодца – вербной речью,
силой своей древесной,

ветками оплела,
листьями обложила,
на ноги подняла,
соками опоила…
Бабы, о вербе той,
пьяны, хмельны ль, тверёзы,
песни слагают, – пой
с ними, глотая слёзы!..

АККОРД

Такие странные дела:
соседка утку родила,
сожитель запил, мать лютует.
Набила на щеку тату
племянница, да не на ту,
а бабка краденым торгует.

Повсюду жизнь: она, как шмель,
закрой окно – отыщет щель,
она, как мышь, зерно отыщет.
Запрячет ключ – подкинет кость,
войдёт, как тать, – уйдёт, как гость,
как ветер – веет, воет, свищет.

И кто потом поймёт её?
Какое пёстрое жнивьё:
всё вместе – плевелы и злаки.
И, как заметил домуправ,
здесь шавки, моськи, волкодав,
гиены, волки и собаки.

Кто крупную находит дичь,
кто бьёт мелкашку, кто достичь
желал бы сразу райской дверцы,
кто греет злость, кто копит хлам,
кто затаился по углам,
а кто булыжник носит в сердце.

…Но наступает миг, когда
гурьба, толпа, братва, орда,
кто – в облаках, кто – в нечистотах,
кто сам в себе – упёрт и горд –
сливаются в один аккорд,
пугающий на нижних нотах.


Об авторе: Николаева Олеся (Ольга) Александровна родилась 6 июня 1955 года в Москве. Русская поэтесса, прозаик, эссеист. Печатается с 1972 года. В 1979 году окончила Литературный институт им. Горького (отделение поэзии; семинар Евгения Винокурова). Профессор Литературного института им. Горького.
Автор более пятидесяти книг стихов, прозы и эссеистики. Периодически печатается в журналах, литературных сборниках, альманахах и антологиях, а также в литературных газетах и еженедельниках. Стихи, проза и эссеистика переводились на многие языки мира, отдельные книги были переведены на французский, испанский, английский, китайский, греческий, румынский и болгарский языки.
Лауреат многих литературных премий, в том числе — национальной премии «Поэт» (2006), премии им. Бориса Пастернака, Патриаршей литературной премии (2012).
Член Союза писателей СССР с 1988 года. Член русского ПЕН-центра с 1993 года. Живёт в Переделкине.

воскресенье, 25 мая 2025 г.

Геннадий Прашкевич. Пирамида Хэссопа. (Отчёт Джи Тотлера, комментатора канала Zet). Повесть.

 


ПИРАМИДА ХЭССОПА

(Отчёт Джи Тотлера, комментатора канала Zet)

Повесть
1
«Я рисую руки, а не пирамиды», – сказала Дафф.
Она была датчанка или норвежка, не знаю. Дафф Твидсен.
Она даже смотреть не хотела на снимки в газетах. «Пирамиды – это где-то в Египте. Там им место. Я не езжу так далеко. С меня достаточно рук». Она имела в виду человеческие руки. Она рисовала только человеческие руки. Она смотрела на мир сквозь кустарник скрещенных пальцев, через длинные ряды выставленных перед лицом рук. «Сохо – твоя тюрьма», – сказал я. «Зато я рисую руки, – упрямо ответила Дафф. – Мне это нравится. Я не строю иллюзий, не читаю твоих книг, и не любуюсь придумками мошенников, особенно когда они объявляют свои выдумки исключительными». Все грандиозное и исключительное Дафф считала мошенничеством. Что-то вроде президентских скульптур в горах Южной Дакоты. Туда она тоже никогда не ездила, но считала, что высекать в гранитном массиве скульптуры президентов – нелепо. Лучше их не убивать.
«Зовите меня Бесс, – сказала она итальянцу. – Так меня зовут друзья».
Итальянец удивился: «Почему Бесс? Это что-нибудь значит?»
Она еще раз удивила Манчини: «Бог – моя присяга».
После моего категорического отказа ехать к Пирамиде, мир виделся итальянцу исключительно в мрачных тонах. А меня зацепили слова Дафф. Она действительно не дочитала книжку, подаренную ей, а ведь книжка расходилась потрясающими тиражами. «О чём я спрашиваю себя, стоя ночью у окна и глядя на звезды». Название несколько длинноватое, признаю, но не обязательно дочитывать каждое слово. Дафф никогда не расспрашивала меня о странах, в которых я бывал, о событиях, в которых участвовал. Зато она часами могла обсуждать несусветную чепуху, например, рассуждать о ранних мимозах, о вздувшейся на руке вене, о бродвейских театриках. Она верно служила своему призванию и делала все, чтобы выразить на холстах действие тех сил, присягу которым тайно дала. Руки на ее холстах поражали разнообразием. К некоторым (не обязательно мужским) я относился ревниво. Я не знал ее близких друзей, она предпочитала не говорить об этом и, даже оставаясь вдвоем, мы не касались этой темы. Как правило, я встречался с Дафф в Сохо в ее мастерской на Метле, на улице Брум. Незаметную дверь в стене среди черных чугунных решеток легко можно было пропустить, если бы не алые слова: «Спасибо что зашли». Именно так. Не знаю, привлекало ли это потенциальных покупателей, но со стен некоторые работы Дафф время от времени исчезали.
«Спасибо что зашли».
Если честно, стоило зайти.
Холсты на стенах это само собой, но огромный круглый стол в южной стороне студии тоже стоил внимания. И беспорядок стоил внимания, отменный беспорядок, который вполне мог поспорить с тем, какой я устраивал в своей собственной квартире в Квинсе. Правда, беспорядок, создаваемый Дафф, был точно выверен, он не раздражал. Стеклянные стильные статуэтки, настольные часы, расписанные от руки черными одуванчиками. Коробки из-под печенья, из которых торчали кисти и карандаши; тюбики гуаши и акварели, растворы в пузатых флаконах. Медная фигурка льва, больше похожего на рыжего шотландца, не знаю почему, но напрашивалась именно такая аналогия. Непонятные талисманы и безделушки. Запомнить все это вряд ли кому удавалось, я, например, постоянно упускал из памяти то старинную брошь, то пепельницу дымчатого стекла, то полированный ящичек с картонными библиографическими карточками. Что за карточки? Зачем? Кто сейчас пользуется библиографическими карточками?
Но главное, холсты на стенах.
Руки, руки, руки, руки, руки, руки.
Я привел итальянца к Дафф не потому, что был уверен в его покупательной способности (это сам собой), а чтобы смягчить отказ ехать с ним к Пирамиде. Что мне там делать? Я и думать об этом не хотел. Говорят, Пирамида грандиозна. Но о грандиозном проще писать в своем кабинете. О грандиозном проще размышлять стоя у окна и глядя на звезды. Совсем не обязательно ехать через раскаленную потрескавшуюся пустыню. Уверен, к концу путешествия бархатные штаны Манчини потеряют свой шарм. Шикарные желтые бархатные штаны, Манчини признался, что в его роду все такие носили. Зато твои родственники не бывали в Сохо, возразил я. А что, Сохо уже не Америка? Манчини завалил меня тысячами вопросов. Тоже причина не ехать с ним к Пирамиде. Я представлял, как возрастет поток его вопросов, когда он увидит (или не увидит) саму Пирамиду. Пытаясь смягчить отказ, я полдня таскал его по антикварным лавкам Сохо, по чудным салонам старинной мебели, по художественным мастерским. Картины и мебель, статуэтки и графические листы, веера и трости, фарфор и стекло. «У нас исключительная страна». Итальянцу мои слова не нравились. Наверное, в Италии тоже есть какие-то там художники, поэтому он и злился. А мастерская Дафф добила его. Прежде всего, тем что там было прохладно и тихо (в Италии везде, наверное, душно и шумно), и не было никаких посетителей.
«На что тут надо смотреть?»
«На руки», – указал я взглядом.
Он, наконец, обратил внимание на холсты, беспорядочно развешенные по стенам.
И так он смотрел минуту, другую. И так он смотрел на все эти многочисленные человеческие руки – в морщинах, как дубовая кора, раскрытых как цветы. И на руки, вообще непонятно кому принадлежащие.
«Это все?»
«А этого мало?»
«Мир вырождается».
Таков был приговор Манчини.
Он не смотрел на Дафф, как раз вышедшую из своей комнаты (еще одна дверь, которую можно не заметить). Говоря о вырождении, итальянец, несомненно, имел в виду старика, похожего на Леонардо, только не такого волосатого. Охра, немного сепии. Волос, в общем, немного. Но ведь и Сохо не район Рима. В старике все равно было что-то леонардовское. Я имею в виду да Винчи. Может, то что лицо он закрывал руками. Как Дафф, он смотрел на мир сквозь длинные чуть расставленные пальцы. Наверное, боялся рассмеяться. Несомненно, исключительный старик, и руки у него были исключительные, все в узелках вен, сухожилий, с темными, плохо обрезанными ногтями. Я боюсь того, что знаю о мире и о людях, но старик сейчас отталкивал меня меньше, чем Манчини. Мир вырождается? Да только итальяшка может придумать такое.
На Дафф был тонкий халатик. Свет, падавший в окно, отчетливо прорисовывал ее силуэт. Мы отчетливо видели ее прямые датские ножки. Или норвежские, неважно. Впрочем, даже это не примирило итальянца с действительностью. Свет пронизывал халатик Дафф, и за ее плечами в окне мы видели часть Метлы: фасады с черными чугунными лестницами, неспешно двигающийся даблдеккер с очередной экскурсией, и мрачную башню Трампа. «Чайна-таун, это туда?» – спросил Манчини. Его уже интересовал китайский квартал, а не мастерская Дафф Твидсен. Да и вообще, все, что лежало к югу от улицы Хаустон его сейчас не интересовало. Ни Лафайет-стрит, ни Гринвич-виллидж, ни Трайбекки, начинающаяся за Канал-стрит. Манчини равнодушно смотрел на холсты Дафф и на их создательницу. Он даже не спросил, нарисовала ли она все это сама (вопрос иностранца), ему хотелось в китайский квартал и меня это злило. В исключительной стране Манчини вел себя как посредственность.
«Вы сказали – Дафф? Как можно жить с таким нелепым именем?»
«Оно легко произносится, – ответила Дафф. – Согласитесь, это уже не мало».
Манчини увидел валявшийся на столике проспект экскурсий в район Пирамиды, и это подняло в нем новую волну раздражения. «Ваши работы ничего нового не несут», – сказал он, еще раз пробежав взглядом по бесчисленным холстам.
На этот раз Дафф ответила строже: «Мне уже сказали, что вы итальянец».
Он тоже не остался в долгу. «Считайте меня настоящим недалеким макаронником, но у нас есть да Винчи и много еще чего. Слышали о да Винчи?»
«Я никогда не бывала в Италии».
«У нас бы вам не понравилось».
«Мне говорили, что вся Италия лежит в руинах».
«Ну, если Италия – руины, то руины эти художественные».
«А унитаз всегда унитаз, – заметила Дафф, закуривая сигарету. – Унитазу можно придать художественность, но нельзя превращать в руины».
«Почему же?»
«Это неудобно».
«Ну да. Я замечал, что именно американцам чаще всего приходит в голову пописать прямо на улочках Помпеи или Геркуланума».
Манчини произнес это, и Дафф обрадовалась: «Знаете, почему я пишу только руки?»
Лучше бы итальянец сказал, что и знать не хочет. Но он честно ответил, что не знает.
«Потому что руки честнее глаз, – сказала Дафф. – Глаза часто врут, а руки всегда честно выдают ваши мысли. Вы сейчас смотрите на мои холсты как на новенький унитаз, а сами думаете о китайском ресторанчике, где закажете какой-нибудь свой гнусный итальянский вермут. Будь ваши вина лучше, американцам бы в голову не пришло отливать прямо на улицах руин, как бы они ни назывались».
«Нам пора», – посмотрел я на часы.
Дафф не возражала, но итальянец уже кипел.
Он выскочил на Метлу и, не оглядываясь, двинулся к первому же остановившемуся неподалеку двухэтажному автобусу. Проводив его взглядом, я вернулся. В Сохо люди следят за своей внешностью, бархатные штаны Манчини с головой выдавали иностранца.
«Он, наверное, решил, что находится в лондонском Сохо», – заметила Дафф, когда я вернулся.
«Простите моего друга».
Дафф присела на край диванчика.
«Почему вы отказались ехать с ним к Пирамиде? Потому что он итальянец?»
«Будь он даже египтянином, я бы не поехал с ним».
«А что вы сами думаете о Пирамиде?»
Я удивился: «Вам-то это зачем?»
Она пожала плечами.
2
Господь, оберегая страну, никогда ни на минуту не забывал о нашей исключительности. В Африке можно жить на фруктовом дереве (хотя подозреваю, уже нельзя), за полярным кругом можно годами не менять меховую кухлянку, зато у нас в пустыне Алворда есть Пирамида. Год за годом я ищу слова, которые объяснили бы людям Твою волю. Строгую, но справедливую. Это главное мое дело, Господи, но иногда я и сам не все понимаю. До того, как отказаться от поездки в штат Орегон, я уже успел рассказать Манчини, что орегонская соляная пустыня названа в честь натуралиста Бенджамина Алворда. Он, наверное, военный, хмуро предположил итальянец, и не ошибся. А потом он спросил, почему Орегон называют бобровым штатом. Да потому что на гербе штата изображен бобер, объяснил я. А почему у штата такой девиз? «Летит на собственных крыльях»? Разве бобры летают? Нет, ответил я, бобры даже в Орегоне не летают. Зато полетишь ты, и я дам тебе письмо в Сейлем сенатору Рону Уайдену. Он, наверное, демократ? Да, ответил я. Лютый демократ и разведен с женой, зато с отличием окончил Стэнфорд. И объяснил: Пирамида появилась в пустыне Алворда лет шесть назад – прямо посреди солончаков Большого бассейна. Пустыня Алворда – это ведь дно высохшего соленого озера, только на западе ограниченная Стин-Маунтин. В первый же год появления Пирамиды ее назвали именем Хэссопа. Он, наверное, тоже военный? – предположил Манчини. Я ответил: нет. Значит, натуралист? Я ответил: нет. Тогда кто? Говорят, алхимик. Кто такое говорит? Пресса. И не давая итальянцу возможности задать очередной вопрос, я объяснил, что орегонская Пирамида так велика, что, в принципе, ее можно видеть с территории Мексики и уж точно – Канады. Манчини произвел в голове какие-то расчеты и спросил: а почему он не видел Пирамиду, когда летел в США на самолете? Да потому что ее видят далеко не все, ответил я. Это можно как-то объяснить? Наверное, ответил я, хотя многие жители Сейлема, Портленда, Юджина, Грешама, Бивертона, Медфорда, Корваллиса, Спрингфилда и Астории тоже не видят Пирамиду, хотя живут от нее не так далеко как мексиканцы или канадцы. Это можно как-то объяснить? Наверное, ответил я. Нравственностью жителей штата? – не отставал итальянец. Не берусь об этом судить, но в пустыне уже построено несколько вполне приличных отелей. Лучшим считается «Астория». Ты будешь жить именно в «Астории». Тогда почему ты не хочешь ехать к Пирамиде, ведь вы, американцы, страх как любите удобства. Да потому что Пирамида, быть может, и необыкновенна сама по себен, но к ней нельзя прикоснуться. Это странно, разочарованно протянул Манчини. У нас в Италии можно потрогать рукой любой камень акведука, возведенного две с лишним тысячи лет назад. И это настоящие камни. Их обработали люди. Камнем такого акведука можно даже убить. Ну, хороший блеф тоже убивает, закончил я за него. И добавил к сказанному, что сам по себе городок Астория – дрянь, убогое место, а вот отель «Астория» совсем неплох. И всегда набит любителями, ведь пирамиду Хэссопа хотят видеть все, даже те, кто в нее не верят. В пустыне Алворда выставлены многочисленные посты, там со специальных площадок можно наблюдать это самое величественное зрелище в мире. Настоящая пирамида, встающая выше облаков. И возведена она не в грязном предместье Каира, не в угрюмых джунглях Камбоджи, не на полуострове Юкатан. Она стоит в соляной пустыне, и к ней ведут сотни тропинок, хотя никто еще не приближался к Пирамиде вплотную. При этом многочисленные посты в пустыне вовсе не запретительная мера; их назначение в том, чтобы информировать туристов о том, с чем они могут столкнуться.
А с чем они могут столкнуться?
Да в принципе ни с чем таким особенным.
Пирамида Хэссопа, еще раз объяснил я, недостижима.
Вот она возвышается над голой пустыней – чудовищная постройка, как бы облицованная голубоватыми плитами. Она неподвижна, она величественна, она не светится, в ней ничто не меняется. В исторических документах штата Орегон упомянуто множество мелких чудеса, но Пирамида никогда в них не упоминалась. А некоторые жители близлежащих городов ни разу не видели вблизи это исполинское сооружение, хотя каждому интересно коснуться того, что вроде бы и не существует. Если кто-то решит добраться до пирамиды, его не будут останавливать. Только идти придется пешком, никто ведь до сих пор не знает, как отреагирует Пирамида на появление техники. А разве пирамиды Египта реагируют на огромный город, дымящий рядом с ними? – спросил итальянец. Мы этого не знаем, ответил я, но в некотором смысле вечность боится суеты. Вы ведь не пускаете по руинам своих Помпей трамваи. Пешком к Пирамиде – это можно. А вот на машине нельзя. Это записано в законах штата. А можно ли войти в саму Пирамиду? – спросил неутомимый Манчини. Такие слухи ходят, но фактов нет. Пирамида грандиозна. Теоретически ее вершину можно наблюдать в безоблачный день с Ниагарского водопада или из Калифорнии. Теоретически ее можно видеть с самолетов, воздушных шаров, планеров, но видят ее очень немногие. Одно время это служило предметом насмешек над разведывательными и военными структурами страны, но разве сама исключительность Пирамиды не снимает всех этих насмешек? Пирамида Хэссопа колоссальна. Она возвышается над плывущими над пустыней облаками. В ее тени можно укрыть целый город, но вот какая штука: Пирамида Хэссопа не дает тени. Даже вечером при косых лучах садящегося солнца она совсем не отбрасывает тени. Она так грандиозна, что человек, отправившийся в ее сторону, просто не может пройти мимо. Пусть тянет сухим пустынным туманом, пусть метет пылевая буря, ну, никак нельзя пойти мимо столь значительного объекта, непременно уткнешься в ее броневое покрытие, но, как это ни удивительно, таких счастливчиков нет. По крайней мере, я, Джи Тотлер, таких не знаю. Очередной путник трогательно машет рукой сотрудникам охраны и уходит в пески. Можно ждать его сутки, двое, даже трое. Однажды путник появится. Он устало выйдет к одному из постов, но при этом все еще будет уверен, что движется к Пирамиде.
Даже спутниковые системы не видят в пустыне Алворда ничего.
Считать ли Пирамиду Хэссопа чем-то вроде чудовищной голограммы?
Выдвигались и такие предположения. Почему нет? Некоторые исследователи утверждают, что Пирамида Хэссопа может служить аквариумом для сумасшедших душ. Почему нет? Были и такие, что относили Пирамиду Хэссопа к самым обычным миражам. Может, где-то в перегретой соляной пустыне есть точка, в которой сооружен такой вот объект (мелкий, конечно), и только особое состояние атмосферы непомерно его увеличивает и возносит над песками. Все знают, что время от времени Пирамида Хэссопа как бы тает, становится полупрозрачной, но совсем она никогда не исчезает. Одно время газеты пестрели заголовками вроде такого: «ОНИ ВОЗВРАЩАЮТСЯ». При этом не уточнялось, о ком шла речь: об инопланетянах или о мифических основателях человеческой цивилизации. Обывателю вполне хватало короткого и четкого определения – они. И в сторону Пирамиды уходили все новые и новые любители приключений, не встречая в песках ничего, чего могли бы коснуться пальцами. Доктор Хэссоп, первый серьезный исследователь Пирамиды, одно время говорил о ней как о порождении исключительно человеческих рук, точнее их мыслей, но эта точка зрения не нашла поддержки. В самом деле, если я построил автомобиль – я могу в нем ездить, если я придумал схему игры в рулетку – она может разорить или обогатить меня, а вот Пирамида даже тени не дает. Она есть, и одновременно ее нет. Ее видно отовсюду и ее мало кто видит. Поэтому гипотез о природе Пирамиды с каждым годом становится меньше, а желающих увидеть ее – больше.
Думая об этом, я спустился в метро.
От станции Трамп Сохо до станции Квинс Плаза.
Лучше быть оглушенным шумом и гамом метро, чем сидеть в душной автомобильной пробке. Равнодушие Дафф и желтые бархатные штаны итальянца все еще меня раздражали, и мысли о невозможности Пирамиды тоже. Если бы не агрессивная назойливость Манчини я побывал бы, конечно, в пустыне Алворда, но теперь – нет. Всю жизнь только мечтать о Пирамиде – тоже признак исключительности. Моя работа на TV в том и заключается, чтобы обосновать исключительность нашего государства, наших идей, нашего населения. Я Джи Тотлер. Не всегда мое имя появляется в программах канала Zet, но это делается намеренно. Зритель или слушатель настроены на то, чтобы сразу узнавать слова Джи Тотлера. Им не надо повторять мое имя. Ведущий улыбнулся и одного этого достаточно, чтобы понять, сейчас будут озвучены мысли Джи Тотлер.
Почему мир несправедлив, почему многочисленные несчастья рушатся на голову праведника, а злодеи процветают?
А вот попробуем представить, говорит Джи Тотлер, что мир с самого начала устроен так, чтобы праведники преуспевали, а злодеи наказывались. Украл и сразу на тебя ужасный обвал несчастий. Изменил и сразу на тебя тяжелый водопад бед. В таком мире все, наверное, были бы праведниками. По впечатляющей красоте частного дома сразу угадывался бы самый чистый человек города. А если встречается где-то нищий или больной, их не жалко: это идиот, свершившие грех и не раскаявшиеся.
Когда мои цитаты включаются в серую обыденную речь, она расцветает, она звучит как музыка. При этом редко кто узнаёт меня на улице, я один из всех, но это тоже признак исключительности. Господи, всё, что ты делаешь, взмолился я про себя, ты делаешь во благо. И в вагоне метро я сразу смиренно уткнулся лицом в ладони. Господи, все твои деяния направлены на то, чтобы выделить думающего человека из животного мира. Если нам еще не всё в этой жизни удается, это наша собственная вина, а вовсе не твоя ошибка, ибо нет на тебе ни вины, ни ошибки, это всего лишь наше неумение понять, что происходит с нами. Пожары, пугающие Нью-Йорк, наводнения в южных штатах, газовые взрывы в Техасе, крушение кораблей, аварии на атомных станциях. Или вот Пирамида, которой мы не можем коснуться руками. Но ты-то знаешь! Фермер Кросби из Кукурузного штата всю жизнь экономил каждый цент, недоедал, не давал отдыха близким, и в итоге (нажив к сорока годам все мыслимые болезни) продлил (благодаря некоторым сбережениям) свою бессмысленную жизнь на целых семь лет, наполненных только ужасающей болью, ужасающим отчаянием. А фермер этот не был самым плохим человеком. Так почему несчастья обрушились на него? Может, это именно он помочился на улочках Помпеи, пожалев несколько центов на общественный туалет? Нет, фермер Кросби никогда не бывал в Европе…
«О чем я спрашиваю себя, стоя ночью у окна и глядя на звезды».
Как постигнуть твои замыслы, Господи? Ты лучше нас знаешь, в чем каждый из нас нуждается. Может, бессмысленные пожары в Нью-Йорке, о которых сообщают в газетах чуть ли не каждый день это твоя реакция на бархатные штаны Манчини?
Поезд трясло. Вдруг вспыхивал и снова садился свет.
Толчки. Снова толчки. Лязгнули, открываясь, металлические двери.
Сразу вошло много людей, в вагоне стало тесно. В сторону Квинса поток пассажиров никогда не иссякает. Вновь послышался свисток, вагон тряхнуло. Я стоял у самых дверей, и какая-то прыткая старушенция все время крутила головой, будто боялась чего-то. В руке у нее была старомодная кожаная сумочка, нельзя сказать, что потасканная, зато объемистая. На голове – широкополая шляпка, не совсем уместная в таком месте, как метро. Мы собственно приближались к станции Квинс Плаза. «Подержите», – вдруг попросила старушенция. Сумочка у нее оказалась тяжелая. Я держал сумочку за короткий кожаный ремешок, а старушенция ловко вынула зеркальце. Высшие силы, подумал я, накажут ее за неуместное кокетство и любопытство. Она не столько смотрелась в зеркальце, сколько пыталась рассмотреть меня. Могла прямо посмотреть в глаза, я бы не возражал, но она предпочитала делать это исподтишка. В этот момент поезд остановился, двери лязгнули и раскрылись. На секунду свет совсем свет, и толпа вынесла старушку из вагона. А вот сумочка осталась в моих руках.
3
Кондоминиум стоял среди зелени.
Конечно, мрачноватые коридоры, зато в комнатах прохладно.
С чужой сумочкой в руках я поднялся на третий этаж, не вызывая лифта. Каждодневная тренировка. Кот неторопливо потерся о мои ноги и снова улегся на коврик в прихожей. Подобрав газету под дверью, я прошел в кабинет. За те три года, что я живу один, кабинет стал таким, о каком я мечтал когда-то. Полки с книгами и документами, наваленными без всякой системы, огромный стол с двумя компьютерами. Лазерный принтер, который не мешало бы выключить, от него несло как от печки; сканер, карандаши, халат на спинке кресле. Осколки разбитой утром чашки я отгреб ногой к шкафу, но пара-другая поблескивала у стола. Просто так тут не наведешь уборку, подумал я, легче сменить квартиру. И бросил чужую сумочку на стол, она беспорядка не увеличивала. К черту всех самых прытких старушенций мира, к черту всех итальянцев в желтых бархатных штанах, к черту датчанок и норвежек с их непримиримым равнодушием. Прежде всего, душ. Сейчас я приму душ, а потом позвоню Дафф. Я не упомяну о бархатных штанах, но она поймет. Просто скажу ей, что с прекрасным именем Дафф можно жить на свете весело и достойно, если, конечно, придерживаться некоторых правил. Все-таки старушенция в метро меня завела, я злился.
Приняв душ, я сварил крепкий кофе и уселся с газетой в кресло.
Халат был на поясе. Я не завязал его, представив, какой зной вываривает сейчас улицы Нью-Йорка. Без всякого пиетета вытряхнул содержимое чужой сумки на стол, отпихнув немытые кофейные чашки. Никаких пилок, массажных щеток, салфеток, губной помады, ключей, ручек, просто пачка густо и мелко исписанных листков, все на удивление аккуратные, пронумерованные. Пара листков упала на пол. Я поднял их. «Елтыпр напараве уелс нахтаби…» Наверное, это что-то означало. «Сумерч рети душ аг позищат айби…» Может, и это могло что-то означало. «Лихс гас мустилаконфил…» Таких записей было много. Похоже, с листками работал безумец или иностранец. «Ухтаби мол…» Я так и представил желтые бархатные штаны. Прыткая старушенция, кстати, вполне могла сбежать из психиатрической лечебницы Кингз Парк, той самой, что все еще функционирует на Лонг-Айленде. «Убежище лунатиков» так ее называют. Трудотерапия, лоботомия, электрошок. Не хочешь, а выскочишь оттуда прытко. Наверное, старушенция не случайно ловила мое лицо в зеркальце. Говорят, в Кингз Парк случались даже убийства, а что первым сделает замешанный в убийстве человек? Ну, конечно, попытается выбраться за пределы лечебницы и кинется в сторону Квинса. Там много парков, там прохладно, хотя по официальной статистике бывшие пациенты Кингз Парк чаще попадали в мутные воды Гудзона. Листки прыткой старушенции не заинтересовали меня даже там, где мелькали узнаваемые слова. Например: «Плавающая радиоволна». И опять: «Плавающая радиоволна». И опять: «Плавающая волна, время неважно». И тут же вместо объяснений: «Лапхс напирдам». Коротко и ясно. Кажется, я все еще злился.
Отложив листки, я дотянулся до газеты, подобранной под дверью.
Первую станицу украшал портрет старика, показавшийся мне знакомым.
Пирамида. Опять Пирамида. «Часто ли ты думаешь о Пирамиде?» А вы часто думаете о белых китах? Но лицо старика я недавно видел. Говоря о вырождении человечества, итальянец в бархатных штанах ткнул пальцем в набросок именно этого старика, похожего на их итальянского Леонардо, только не такого волосатого. Охра и сепия, так его написала Дафф. Среди множества рук, украшавших стены мастерской, лицо старика было единственным лицом. И в нем действительно было нечто леонардовское. Может, лоб, потому что все же лицо свое он закрыл руками, глядя сквозь них, как сквозь прутья живой решетки. Несомненно, исключительный старик, и руки у него были исключительные – в узелках вен, сухожилий, с темными, плохо обрезанными ногтями. В общем, я боюсь того, что знаю о мире и о людях, но этот старик меня как-то особенно отталкивал. Даже больше, чем Манчини. Мир вырождается? Только итальяшка может придумать такое.
Но газетные заголовки слов Манчини не опровергали.
«ПОЖАР НА ВУДСАЙД». Конечно же, это Квинс, это Таймс сквер, от меня до места пожара ехать минут десять. «СМЕРТЬ ДОКТОРА ХЭССОПА». Смотрите-ка, старикан опять попал мне на глаза. «ПИРАМИДА ОСТАЕТСЯ БЕЗ ЗАЩИТНИКА». Ничего удивительного, ведь речь шла о том самом докторе Хэссоп, которого в некоторых своих репортажах я подавал как алхимика, за его неистребимый интерес ко всему необъясненному.
«Нам есть чего бояться, – цитировались в газете недавние слова доктора Хэссопа. – Например, эти взрывы. Я говорю о последних взрывах в Нью-Йорке. Вспышка света, и – все! Ни взрывной волны, ни грохота. И никаких пороховых погребов, никаких складов оружия. Ослепительная вспышка, и все! А еще я знал человека, – рассказывал доктор Хэссоп, – которому посчастливилось держать в руках очень странное вещество. Оно походило на кусок прозрачного красноватого стекла, имело раковинистый излом и бледно светилось. Человек, владевший этим веществом, должен был прийти ко мне поздним вечером осенью пятьдесят седьмого года, но не пришел, а через несколько дней его труп нашли на берегу Гудзона. И я знал человека, который своими глазами видел «олово с зеленым свечением». Так он его описывал. Может, это был таллий? Но таллий испускает зеленоватое свечение, только будучи сильно нагретым, а тот человек держал свое «олово» в ничем незащищенной руке…»
Но больше всего доктор Хэссоп прославился как защитник Пирамиды.
Он первый описал ее появление. А когда специалисты убедились, что войти в Пирамиду не удастся, и даже приблизиться к ней нельзя, он первый взял под защиту ее исключительность. В этом я его понимал. Известно, что все мешающее истинному прогрессу можно решить силой. Это ускоряет пробег. Звучит цинично, но мы всегда должны помнить о будущем. Пирамиду невозможно потрогать руками, к ней невозможно даже приблизиться, так в чем дело? А давайте нанесем авиаудар по Пирамиде. Такие акции не раз приводили американцев к успеху. Ну, скажем так, вроде как к успеху. Нанесем удар и в итоге, наконец, коснемся святого, или же эта проклятая Пирамида исчезнет и не будет больше сбивать людей с толку. К чести доктора Хэссопа, он сумел провести многоходовую операцию, сформировав правильное лобби в Конгрессе. Доктор Хэссоп, несомненно, был влиятельным человеком. Он нашел убедительный довод. «Ни одна американская бомба не должна упасть на американскую землю». Приглашать специалистов со стороны не решились даже неукротимые.
И вот доктор Хэссоп погиб, стал жертвой очередного «бесшумного взрыва», как с недавних пор начали называть серию пожаров, прокатившихся по Нью-Йорку. Короткая вспышка и содержимое любой квартиры выгорает дотла, не оставив ни пепла, ни углей, только оплавленные бетонные стены. При какой температуре начинает плавиться бетон? Кажется, тысяча двести или тысяча триста. Доктор Хэссоп редко выходил из своей квартиры, находившейся на одном этаже с некоей юридической Консультацией, в которой он многие годы числился советником. Оказывается, доктор Хэссоп профессионально занимался химией, некоторые его работы цитируются до сих пор. Я увидел в газете фотографии, снятые до пожара (бесшумного взрыва). Тяжелый лабораторный стол с тиглями и ретортами, огромное количество химической посуды, халат, брошенный на спинку кресла, совсем как у меня. Старик сразу вызвал мою симпатию. Стол и полки занимала огнеупорная посуда, там были даже платиновые тигли, и все это не оставило после взрыва ни пепла, ни копоти. Бетонные оплавленные стены, исчезнувшая платина, мутное, начавшее отекать стекло. Доктор Хэссоп, делала вывод газета, пал жертвой своих собственных опасных опытов.
Я вошел в поисковик компьютера.
Места официально зафиксированных пожаров (бесшумных взрывов) на карте города выглядели вполне упорядочено. Миддл виллидж… Гринпойнт… Лонг-Айленд… Вудсайд… Квартира в Бронксе… Впрочем, квартира в Бронксе попала в указанный перечень случайно – вполне обычная ситуация, взрыв газового баллона, никакой бетон там не плавился и соседей встряхнуло шумно и от души. А если конкретно? Миддл виллидж – частная квартира, оформлена на имя некоего Кронера-младшего. Гринпойнт, – долголетняя аренда, владелец Джон Лесли, впрочем, квартира давным-давно переоформлена на дочь этого джентльмена. Лонг-Айленд – квартира инженера Леонарда Джилли. Вудсайд – убежище доктора Хэссопа…
Среди листков в сумочке прыткой старушенции я, кстати, наткнулся на страничку, явно вырванную из огня. Если быть точным это была ксерокопия, хорошо просматривались обуглившиеся края бумажки. Красными чернилами от руки на бумажке были выписаны фамилии, которые я только что узнал из газетного отчета. Кронер-младший… Джон Лесли… Доктор Хэссоп… Леонард Джилли… Среди еще нескольких ничего не говорящих имен оказался даже мой однофамилец – Тотлер. Без имени, даже без инициалов. После каждого имени указывался адрес, и я вновь увидел удивившую меня упорядоченную схему: Миддл виллидж (Кронер-младший)… Гринпойнт (Джон Лесли, точнее, его дочь)… Лонг-Айленд (Леонард Джилли)… Вудсайд (доктор Хэссоп)… Наконец этот Тотлер, без адреса…
На всякий случай я позвонил Билли.
Канал Zet был открыт, Билли Айслер сразу ответил.
Всего-то адрес? Какой-то Тотлер? Билли понимал юмор и через минуту выдал мой собственный адрес. Еще и подсказал: «Это Квинс». И заботливо предостерег: «Джи, не увлекайся на ночь». И что-то подсказало мне, что звонить больше никому не надо. А вот из бутылки (как и подозревал Билли) я точно хлебнул. И мне даже удалось уснуть. И я больше не спрашивал себя, о чем можно думать, глядя в ночное окно на звезды. Господь скостит мне немного грехов за мою глупость. Когда взвыла пожарная сирена, я схватил первое что попало мне под руку, и выскочил на площадку, по которой уже бежали испуганные соседи.
4
– Это у вас горело?
Я посмотрел на водителя.
Обыкновенное незапоминающееся лицо.
– У нас. – Я затянул пояс халата. – Остановитесь у той двери.
– Какой? – не понял водитель. – Там, где табличка «Спасибо что зашли»?
– Вот именно.
– Вам там точно обрадуются?
– Сколько настучало? – спросил я.
– Неважно. Я не беру денег с погорельцев.
– Спасибо, – подобрав халат, я выбрался из такси и надавил кнопку дверей.
Таксист не уезжал. Наверное, думал, что может еще понадобиться. К тому же происходящее выглядело забавно. Сохо. Ночь. Человек в домашних тапочках, в ванном халате с нелепой женской сумкой в руке. Конечно, не желтые бархатные штаны, но, пожалуй, к мастерской Дафф Твидсен скоро начнут присматриваться. Только сейчас я понял, что под руку мне попала сумка той прыткой старушенции. Мои собственные документы, наличность, рабочие заметки, да вообще всё сгорело в квартире в Квинсе, в моем тихом кондоминиуме. Не знаю, как там у других, но я до сих пор находился в ошеломлении. Даже после того, как пожарники отменили тревогу, люди поднимаясь по лестницам (лифты не действовали), переспрашивали, что собственно случилось, кто нам устроил такое развлечение. К счастью, нигде не было видно никаких следов пожара, не пахло горелым, видимо, сигнализация в доме сработала случайно; я в своем длинном махровом халате поднимался среди таких же полуодетых людей как настоящий патриций. На меня посматривали с уважением, да я и сам считал, что чашка кофе в таком положении окажется весьма уместной. В конце концов, Ты действительно лучше знаешь, что нам надо. С этой мыслью я открыл дверь.
В моей квартире не было ничего. Вообще ничего.
Прихожая, гостиная, кабинет все это были просто бетонные стены.
Гладкие, оплавленные, холодные они поблескивали от упавшего на них света. Стекла в окнах казались мутными, и немудрено, их опалило таким жаром, что они потекли. Ни следа обоев, пластика, полок, мебели, сгорело все. Даже не сгорело, а испарилось. Нигде никаких следов огня, копоти, я не чувствовал никаких запахов. Просто пустые пространства, как трюм мертвого парохода.
Если еще сейчас Дафф не откроет…
Но она открыла.
– Не поздновато ли для визита?
– Зато дресс-код вполне соответствует.
– Твой друг в бархатных штанах тоже явится?
Не отвечая, я прошел в студию и бросил сумку на круглый стол.
Руки, руки, руки, руки. Одни только руки человеческие на стенах. Набросок волосатого старика не делал погоды. Просто множество человеческих рук возмущенных, гневных, отчаявшихся. А на столе стеклянные статуэтки, настольные часы, расписанные от руки черными одуванчиками, коробки с кистями и карандашами, тюбики гуаши и акварели, какие-то растворы в пузатых флаконах. Фигурка льва, больше похожего на рыжего шотландца, не знаю почему, но опять напрашивалась такая аналогия. Непонятные талисманы и безделушки.
– Если ты меня выгонишь, я отправлюсь на скамью в Централ Парк.
– Думаешь, там будет комфортнее?
– Все же лучше, чем в полиции.
– Тебе действительно некуда идти?
Я не ответил. Что-то подсказывало мне, что я должен сейчас находиться подальше от своей бывшей квартиры. Некоторые неудобства можно было перетерпеть. Что-то подсказывало мне, что я не доложен звонить в редакцию или приятелям. А Дафф внимательно разглядывала меня своими датскими или норвежскими холодными фиалковыми глазами, и в них проглядывало сомнение.
– Моя квартира сгорела, – попытался объяснить я. – Она полностью сгорела. Понимаешь? Со всем, что в ней находилось. Не знаю, что случилось, но остались там теперь только оплавленные стены, ничего больше. Как на тех фотографиях во вчерашних газетах.
– А этот халат? Эта сумка?
– Я услышал сигнал пожарной сирены и выскочил на улицу в халате, случайно прихватив сумку. Она не моя.
– Ты был не один?
– Да нет же.
Дафф включила новостной канал.
И угадала. Показывали мою квартиру.
Да, пусто, голо, будто в ней никогда не жили люди.
Мутно оплавленные потекшие стекла. Их не выдавило взрывом, если взрыв был.
А кот? О, мой бедный кот. Хорошо, что Дафф не знала о коте, ее датские мозги сразу бы настроились против меня. К счастью, ведущий новостной программы сразу начал утверждать, что происшествие в Квинсе связано, скорее всего, с террористами, которые уже отличились на Миддл виллидж, на Гринпойнт, на Лонг-Айленде, на Вудсайде, ну, а теперь они же покусились на жизнь знаменитого Джи Тотлера. «Мы тобой, Джи», – скорбно произнес ведущий. Не думаю, что он сильно скорбел, но любопытство его мучило, это точно. «Наши эксперты не могут пока сказать ничего толкового о серии этих последних взрывов. Но складывается впечатление, что мы еще услышим о них. Похоже, это не последнее происшествие. Нью-Йорк в напряжении».
Ну да. Миддл виллидж, припомнил я. В квартире, оформленной на некоего мистера Кронера-младшего, так же «выгорел» кабинет. Судьба самого мистера Кронера-старшего до сих пор не определена, он ни с кем не выходит на связь. Гринпойнт – долголетняя аренда, дважды переоформленная. Лонг-Айленд, некий Леонард Джилли. Наконец, Вудсайд, квартира доктора Хэссопа…
Как ни странно, это имя вспомнил и ведущий.
«Имя доктора Хэссопа хорошо известно в профессиональных кругах. Еще лучше знают доктора Хэссопа поборники Пирамиды. Наверное, доктору Хэссопу кто-то мог предъявить претензии, но почему такое случилось с квартирой Джи Тотлера, нашего знаменитого коллеги? Мы не можем сказать, находился ли он дома. Скорее всего, да. Видеозапись запечатлела бегущего по лестнице джентльмена в ванном халате. Возможно, это наш коллега. Пока всё это уточняется, предлагаем послушать интервью доктора Хэссопа. Он исключительно редко встречался с журналистами, и это выступление относится к прошлому лету. При этом доктор Хэссоп всегда позиционировал себя как эксперт некоей юридической Консультации».
«Ходят слухи, что упомянутый доктор Хэссоп, – прозвучал ровный незнакомый мне голос за кадром, – имел отношение к промышленному шпионажу?»
«Точнее, к вопросам перераспределения информации».
«Экономической».
«Прежде всего».
На экране появился человек.
Предполагалось, что это и есть доктор Хэссоп.
Он сидел спиной к камере, и я невольно перевел взгляд на портретный набросок, сделанный рукой Дафф. Сравнивать было трудно, но ведущий представил неизвестного именно так.
«Незаконное перераспределение информации тем и опасно, что постоянно существует угроза залезть не в тот карман, – произнес доктор Хэссоп (если это был он) глуховатым голосом. – Общее развитие национальной промышленности в немалой степени зависит от информации, полученной у партнеров. Конечно, мы предпочли бы традиционные партнерские отношения, то есть открытые публикации, отчеты о производственных процессах, доклады на специальных встречах, дискуссии и обсуждения, обзоры финансовых рынков, ярмарки, выставки, наконец, прямые переговоры. Есть множество методов, позволяющих сохранить честность в чисто деловых отношениях. Впрочем, не будем наивными. Многие сегодня понимают, что украсть проще, чем создать. Украсть дешевле, чем просто договориться. Подкуп, тайное наблюдение, сманивание специалистов, хищение чертежей и технических разработок, шантаж. Мы живем в реальном мире, отсюда и все эти незаконные практики. В конце концов, промышленный шпионаж существовал еще во времена фараонов, а может и в каменном веке. В сущности, нам остается одно: мириться с состоянием текущих дел. Разумеется, действуют и специальные структуры, но их деятельность никогда не была особенно успешной. Я думаю, неэффективность этих структур вызвана, прежде всего, тем, что до сих пор не донесена до широкой публики важная мысль: преступление не окупается. Я это всегда утверждал. Преступление не окупается. А без ясного понимания этого тезиса проблему незаконного перераспределения информации решить нельзя. Незаконное перераспределение информации всегда суть преступление, – повторил доктор Хэссоп, как мне показалось огорченно. – Оттопыренный карман всегда притягивает чужую руку. И однажды рука может залезть не в тот карман. То есть, кто-то однажды может получить информацию, с которой не справится».
Голос доктора Хэссопа зазвучал более приглушенно.
«Я не знаю, имеем ли мы дело с террористами. Если это террористы, то не совсем обычные. У них свои цели и свои методы. У них своё оружие. И мы представления не имеем, чего они хотят от нас. Может, помочь нам…»
Наверное, слова доктора Хэссопа удивили не только меня.
«Однажды в Атланте глубоким вечером прямо на улице ко мне подошел мужчина – типичный англосакс в глубоко натянутом на лоб сером берете. По виду он точно не благоденствовал, но и нищим его нельзя было назвать. Он шепнул мне, оглядываясь на вечернюю улицу: «Хотите купить чудо?» Не скрою, такие предложения меня всегда интересовали. Истинное чудо, как вы понимаете, единично, его нельзя повторить, истинное чудо многого стоит. Я с детства интересуюсь всем тем, что может попасть в эту загадочную категорию. Вынув из кармашка сигару, я похлопал себя по карманам в поисках зажигалки. И даже повторил вопрос: «Купить чудо». И даже добавил: «Конечно. Если чудо настоящее». Незнакомец понимающе кивнул: «Истинное чудо не может быть не настоящим» и нервным движением поддернул длинный рукав потрепанного плаща. Пальцы у него оказались длинными, а безымянный был украшен темным перстнем по виду медным. Я тогда так и подумал: медный. Не мог же этот тип нацепить на палец перстень из платины. Но в перстне в его крошечном гнезде для драгоценного камня (сам камень отсутствовал) светилась крохотная искра. «Прикуривайте». Я прижал кончик сигары к перстню, раскурил и с удовольствием выдохнул дым. Только после этого я поинтересовался, сколько может стоить такая оригинальная зажигалка? Оглянувшись, незнакомец назвал цену, которая в тот момент показалась мне не просто завышенной, а чрезвычайно завышенной»
«Вы и теперь так думаете?»
«Нет, теперь я так не думаю, – огорченно произнес доктор Хэссоп. – Теперь я пытаюсь понять, что могло развить и поддерживать такую температуру в гнезде для камня и не обжечь при этом палец. «Надо бы сбавить», – произнес я машинально и услышал в ответ: «Милорд, я не торгуюсь». Появление копа у газетного киоска неподалеку от нас спугнуло моего визави, и больше я его никогда не видел».
«Но если вы считаете, что преступление не окупается, и в то же время консультируете этих, так сказать, узких специалистов по распределению информации, то возникает вопрос – зачем?»
«А если я опять встречу человека с чудом?»
«Что вы имеете в виду? Пропавший перстень или эту появившуюся в пустыне Пирамиду?»
«И то и другое».
«Но перстень пропал, а Пирамида…»
«Ну, ну, – доброжелательно кивнул доктор Хэссоп. – Продолжайте».
«…а Пирамида – мираж. Так утверждают некоторые ученые. Известно, что орегонской Пирамиды нельзя коснуться. К ней нельзя подойти. Говорят, это просто гигантская голограмма…»
Дафф недовольно выключила телевизор.
– Не понимаю, – пожал я плечами. – Если доктор Хэссоп всячески оберегал Пирамиду и даже не позволил нашим боевым ястребам разбомбить ее, то кто и зачем так безжалостно сжег его в собственной квартире?»
«А кто пытался сжечь тебя в твоей квартире?».
«Вот я и говорю, что не понимаю этого, Дафф».
«Тогда иди в ванную, – решила он. – Полотенца в шкафу. Не представляю, как тебя одеть. Может послать кого-то в твою квартиру?»
«Дафф! У меня нет квартиры! У меня ничего нет».
«Хорошо. Скажи свои размеры, я позвоню в ближайший мол».
«Только никаких бархатных штанов», – обреченно произнес я и побрел в ванную.
И неожиданно оказался в центре праздника. Наверное, так радуют себя только художники. Не знаю, был ли я первым посетителем этой чудесной импровизированной выставки. Большому черному одуванчику на кафельной стене я сразу сказал: «Привет». Такие же одуванчики я видел в мастерской – на настольных часах. А здесь весь кафель был расписан этими чудесными цветами.
Пели мы всю ночь про твою, счастливец,
про ее любовь и девичьим хором
благовоннолонной невесты с милым
славили ночи.
Но не все ж тебе почивать в чертоге!
Выйди: светит день, и с приветом ранним
Друга ждут друзья. Мы ж идем дремотой
сладкой забыться.
«Я опять твоя», – гласила надпись.
Сладкие орфоэпические упражнения.
Я не думал, что датчанка или норвежка может позволить такое.
«Рыбалка запрещена». Это было начертано над ванной. А в самой ванне: «Это еще не дно». И тут же дважды повторено: «Это еще не дно, Дафф». И всякие другие необычные и возбуждающие словечки, которые я не хочу повторять. Похоже, Дафф металась тут как золотая рыбка в аквариуме.
Дафф как почувствовала и приоткрыла дверь.
– Прости, забыла тебя предупредить, Джи…
– Ничего. Мне приходилось бывать в уборных артиллерийского полка…
Дафф улыбнулась. Чуть ли не впервые за сутки. Она вдруг посмотрела на меня оценивающе. Я стоял перед нею абсолютно голый и ненавидел ее. Я чувствовал, что прикасаться к ней нельзя, как к этой проклятой Пирамиде, о которой толковал доктор Хэссоп. Я чувствовал, что даже шевельнутся сейчас нельзя. Она что-то решала для себя. «Мое имя смрадно более, чем птичий помет днем, когда знойно небо», – взвыл в комнате голос Гарри Шледера. Наверное, автоматически включился музыкальный аппарат. Песенки Гарри Шледера вновь, как двадцать лет назад, крутил весь Нью-Йорк, такие возвращения случаются. Датчанка не оказалась в стороне от повального увлечения. «Мое имя смрадно более, чем рыбная корзина днем, когда солнце палит во всю силу».
– Это не о тебе, – негромко произнесла Дафф.
«Мое имя смрадно более, чем имя жены, сказавшей неправду мужу. О-о-о, почему мое имя так смрадно? – вопил и рыдал Гарри Шледер. – Разве я творил неправду? Разве отнимал молоко у грудных детей? Убивал птиц Бога?»
– Это не о тебе, – повторила Дафф.
5
Произошло то, что произошло.
Бормотал приемник. Мы валялись на простынях.
Простыни были белые, но с черными одуванчиками на уголках.
Не знаю, что чувствовала Дафф. Она не раз утверждала, что в ее мастерскую всем открыт вход, но личные комнаты (их было две) мало кто видел. Для этого нужна веская причина, сказала она, ответив на первый поцелуй. Это окупится, подумал я, и рассказал ей про прыткую старушенцию. Не знаю, текла ли в жилах Дафф кровь Гамлета, но сомнения ее все время касались самых простых (а значит – вечных) вещей. С большим сомнением, например, она рассматривала листочки, извлеченные из чужой сумки. «Какой в них смысл?» Я целовал ее в плечи: «Тоже не понимаю». И снова целовал плечи, ее кожу, локоть, под которым красовалось тату – черный одуванчик, и такой же был виден под левой грудью, почти над сердцем. А она тем временем добралась до ксерокопии списка, выхваченного из огня, по крайней мере, края переснятой бумажки выглядели обугленными. Я ждал, что Дафф расслабится, увидев мою фамилию. Я сейчас видел список ее глазами. Кронер-младший… Джон Лесли… Доктор Хэссоп… Леонард Джилли… Я целовал ее шею и знал, что сейчас она повернет голову, и наши губы, наконец, встретятся. Миддл виллидж (Кронер-младший)… Гринпойнт (Джон Лесли, точнее, его дочь)… Лонг-Айленд (Леонард Джилли)… Вудсайд (доктор Хэссоп)… Я ждал реакции на имя Джи Тотлера, и дождался.
– Куда ты теперь?
– Пока не знаю.
– Ты испуган?
– Не знаю.
Она не отталкивала меня, но и не отрывалась от списка, извлеченного из сумки прыткой старушенции. Но потом все же обреченно опустила голову и легла левой щекой на простыню. Будто сам собой включился радиоприемник, упрятанный где-то в стенке. Кожа Дафф была нежной и белой, как датское коровье масло. «Выпо систин девас бод ымиго!» Откровенная бессмыслица на фоне нежной музыки трогает.
– Что это?
Она не ответила.
«Ластми напорс лату…»
– Разве это можно слушать?
«Каве де таки… Онобра тузи развил тут мах…»
– Это же ШАРМ. Это радиостанция сумасшедших, – обозлился я.
– Разве их бормотание менее бессмысленно, чем наши бесконечные разговоры?
«…зеркала… улыон крипо нате… ты никогда не видел зеркал… крампи нахлеон… лабиринты…» Бессмыслицу нисколько не проясняли неожиданно прорывающиеся вроде бы понятные слова. О чём можно думать, слушая такое в ночи в мастерской Дафф Твидсен в квартале Сохо? Я погладил плечо Дафф, она лежала, уткнувшись лицом в плоскую подушку. «Инимпри наталу… жить в зеркалах… обычно ты смотришь левым глазом в правый, а правым в левый… Упрхлы… – Это ужасное упрхлы меня просто совсем убило. – А я смотрю правым в правый… Упрхлы…»
Вдруг накатывался невнятный шорох, эфирный писк, космические мыши грызлись из-за косточек смысла. «Господи… Господи… Господи… Господи…» Неизвестный нам человек жаловался на что-то неясное, непонятное. Обычно ты смотришь правым глазом в левый. А как иначе? Этот человек, может, сам сейчас лежал на простынях, украшенных черными одуванчиками. И Дафф уже не отзывалась на касания моих губ. Она застыла, как статуя, и не откликалась на мои движения. «Упрхлы…» Я и раньше натыкался в эфире на станцию ШАРМ, всегда случайно, она меня нисколько не интересовала. Я тут же уходил с волны. Мало ли сумасшедших в мире. «Господи… Господи… Господи… Господи…» Мир действительно вырождается. Итальянец в желтых бархатных штанах уже предупреждал нас. «Интраи пантвил… Правым глазом в правый…»
6
Под утро Дафф выгнала меня из постели.
В углу мастерской, оказывается, лежал надувной матрас.
Тут же стопкой лежало постельное белье и одежда, уже доставленная из мола. К рубашке булавкой аккуратно были прикреплены чеки. «Уратхлы… Господи…» Слабый уличный свет проникал в щели жалюзи. Я не выдержал и позвонил в редакцию Билли. Дверь в спальню Дафф была заперта, я не боялся ее разбудить. «Не злись, Билли, я сам знаю, что слишком рано для дружеских звонков». – «Ты жив?» – В голосе дежурного редактора проскользнула нотка ужасного разочарования. – «И даже звоню тебе». – «Откуда ты звонишь?» – спросил Билли с суеверным ужасом, представив, наверное, самое невероятное. В конце концов, от великого Джи Тотлера он мог ждать чего угодно. Я чувствовал, как он прокручивает в голове будущую сенсацию. – «Как ты думаешь, кто эти люди, Билли?» – «О ком ты?» – «О списке сгоревших». – «Их называют экспертами». – «На кого работали эти эксперты?» – «Ты же слышал интервью доктора Хэссопа». – «Ну да, – вспомнил я, – перераспределение информации. А если совсем просто – промышленный шпионаж. Что их интересовало?» – «Атомная промышленность, тяжелая промышленность, музейные редкости, редкие исторические документы, электроника всех видов, работы отдельных ученых и не только. Их всё интересовало, Джи». – «Может, ты знаешь что-то и о сотрудниках Консультации?» – «Очень немного». – «Ну, так скажи, может, это меня успокоит». – «Из списка, тебе известного – Кронер-младший и Джон Лесли, это подтверждено. Правда, не могу сказать этого о Джилли…» – «А кроме списка?» – «Мне известны два имени, но, скорее всего, их давно уже нет в живых. И тебе эти имена вряд ли что-то скажут». – «Назови». И он назвал. Джек Берримен и Эл Миллер. И оба имени действительно ничего не сказали мне. «А доктор Хэссоп?» – «Лучшего консультанта для подобной организации не найти». – «Что ты имеешь в виду». – «Глубокие знания и такая же глубокая Впрочем, нет, Джи, это я увлекся. Не беспринципность, а напротив, особенная, скажем так, собственная мораль». – «Такое бывает?» В ответ Билли хихикнул: «А ты проанализируй свою жизнь». – «Хорошо. Принято. А что ты знаешь про ШАНС?» – спросил я. «Радио дураков». – «Кому принадлежала волна?» – «Для покойника, Джи, ты слишком любопытен». – «И все же. Кому?» – «Мало ли на свете чокнутых с большими деньгами?» – «Кто-то должен перечислять налоги…» Но Билли не дослушал меня. Он вдруг переспросил: «Где ты сейчас, Джи?»
И я сразу бросил трубку.
Я не знал, можно ли ему верить.
Я даже не знал, можно ли верить Дафф.
Я не знал, можно ли верить итальянцу, гордящемуся руинами своего отечества.
Всё, что я смог сообразить, вряд ли меня в ближайшее время будут искать, скажем, в районе Пирамиды. Я ведь отказался от поездки, обидев этим Манчини, обескуражив редакцию, удивив Дафф. И на удивление просто дозвонился до отеля «Астория».
«Ваше имя. Записываем».
«Что значит, записываете?»
«Все номера сданы на месяц вперед».
«Абсолютно все? Люксы тоже?»
«Даже самые дорогие».
«Но что-то же у вас есть?»
«Только универсальный дизайн».
Я чуть было не спросил, что это такое, но вовремя вспомнил: ну, все эти выключатели для карликов, сейфы для слепых, биде для кривоногих. Поэтому просто поинтересовался: «Надеюсь, номер просторный?»
«Рассчитан на передвижение в коляске, сэр».
«Кажется это то, что мне надо».
«Назовите ваше имя, сэр?»
«Эрл Таухгольц».
7
Из Сейлема к Пирамиде я выехал рейсовым автобусом.
Я был голоден, не выспался. Дорога пересекала потрескавшиеся солончаки. Псссажиры спали как покемоны, только мой сосед не отрывался от голой скучной пустыни.
«В этой коробке на колесах даже гимнастикой не займешься».
«Иначе и быть не может», – проворчал я.
«Почему? Любую проблему можно решить».
«Для этого тут не хватит пространства».
«А если использовать прицеп?»
«Какой прицеп?»
«С системой охлаждения, со спортивными снарядами. Я как раз об этом думал. Специальный переход, чтобы не дышать дорожной пылью, размялся на снарядах и обратно в автобус, разглядывать солончаки. Это окупится, – уверенно повторил он. – Люди к Пирамиде будут ездить всегда, – заявил он еще более уверенно. – Рядом с Пирамидой можно оборудовать колесо обозрения. По-настоящему огромное, чтобы видеть все вокруг. Можно построить лабиринты. А тем, кто боится заблудиться, выдавать собаку-поводыря. Это окупится. Ночью – световые эффекты. А вместо прицепа, о котором я говорил, открытая прицепная платформа с велосипедами. Сидишь, крутишь педали, а автобус крутит по солончакам. При небольшом ветерке впечатление останется незабываемое. А? Велосипедом к Пирамиде!»
Я пожал плечами. Господи, зачем я еду в эту пустыню?
Ну, случилась некая история с моей квартирой. Так ведь не у меня одного.
Я не мог быть целью, так, случайная фишка. Всякое бывает. Господи, я не могу вменить это Тебе в вину. Я, наверное, заслужил встряску. Ты же знаешь, никто не гонится за мной, никто меня не разыскивает, я всего лишь тихий создатель теодицей. Мои работы утешают, они как проповеди. Они окупаются, как говорит мой сосед. Но я, наверное, и тебя сбил с толку.
«Чтобы видеть далеко, как можно дальше, велосипед можно поставить на высокую раму, – ровно убеждал меня сосед. – В принципе, и дорогу можно поднять. Каждый год ее поднимать. Это окупится».
Я кивал, и думал: ну, почему люди не успокоятся?
Ну, съездил ты к Пирамиде, ну два раза съездил, это же не отдых у моря. Какой интерес сидеть в переполненном отеле перед сооружением, которого нельзя даже коснуться, к которому подойти нельзя. Это скоро всем надоест. Мало ли на свете великолепных, но давно забытых храмов, дворцов?
«Сотни строительных компаний постоянно жалуются на отсутствие заказов, – совсем вдохновился мой сосед. – Вот вам работа на неопределенно долгое время – стройте и улучшайте дороги к Пирамиде. Занимайтесь текущим ремонтом. А нечего ремонтировать, поднимайте насыпь. Пусть каждый год дорога к Пирамиде подрастает хотя бы на дюйм. Это окупится».
Ремонтировать… Поднимать… «Интраи пантвил… Уратхлы…»
Сосед негромко, но уверенно подтверждал: «У нас исключительная страна».
И, наконец, представился: «Уатт. Просто Уатт».
«Эрл, – ответил я. – Просто Эрл».
«Какой отель выбрали, Эрл?»
«Асторию».
«Правильный отель».
«Кажется, у меня еще и скидка».
«Специальный дизайн?» – догадался он, глянув на меня как на слабоумного.
«Хорошо, что о наших удобствах думают, – уклончиво ответил я. – Это окупается, верно? Вот вы думаете о будущих дорогах к Пирамиде, а другие думают о наших удобствах».
«У нас исключительная страна», – подтвердил он.
И вдруг спросил: «Чего вы боитесь, Эрл?»
«Разве я боюсь?»
«Все чего-то боятся. Одни времени, другие болезней, третьи любви».
«В этом смысле я боюсь всего, – признался я, и это ему понравилось. – Ну да, прежде всего люди боятся мировых катастроф. Уверен, с друзьями в пабе вы частенько обсуждаете кучу всяких этих пугающих штучек. Ну, там ядерная зима, вулканы, землетрясения, падение метеоритов на Нью-Йорк».
«Я бы не назвал это штучками, – покачал я головой и в свою очередь спросил: – А вы чего боитесь?»
«Вам ответить откровенно или это просто дорожный разговор».
Я пожал плечами. «Сам не знаю. Наверное, и то и другое».
«Если откровенно, я боюсь неопределенности, Эрл».
«Как вас понять?»
«Я позитивист, Эрл. Никакой этой чертовой философии, понимаете? Дайте мне конкретные факты. Только факты. Я боюсь, Эрл, того, к чему никогда не смогу прикоснуться. Меня это тревожит. Я рос в провинции. Мне нравились долгие дожди, листва на обочине, сбитая опавшая листва. Но я находил это неправильным. Листву убирали, дожди стихали, тогда я радовался. Потом падал снег, ударяли морозы. Я люблю упорядоченность и предсказуемость, Эрл».
«Вы и к Пирамиде едете за чем-то таким?»
«Не уверен, Эрл, что буду первым, кто коснется Пирамиды, – неожиданно усмехнулся он. – Но почему бы и не попробовать?»
«Значит, вы все же допускаете, что Пирамиды можно коснуться?»
Он странно посмотрел на меня и рассказал такую историю. В двадцать пять он основал собственное дело. Ему везло. А если не везло, он умел ломать судьбу. А если надо было, он ломал людей. «Это окупается». К тридцати пяти он был уже владельцем небольшой, но империи, с ним считались. И он, наконец, окончательно утвердился в той мысли, что всё на свете можно сделать окупаемым. Мы ведь продолжаем дело Господа, сказал мне Эрл. С того места, где он остановился. Понятно, с накладками, с ошибками, но продолжаем. Все, что не успел придумать Господь, теперь придумываем мы. Поэтому когда я впервые услышал толкования доктора Хэссопа, я сильно удивился. Я же вырос в провинции. А там свои толкователи. Жители Большого яблока об этом не подозревают. Они даже не догадываются, что в провинции до сих пор живут старики, для которых гнилое болото на окраине их городка вовсе не болото. Облака в небе, тихие озера, высокие камыши, глубокие омуты – старикам вечно чудятся странные вещи, хотя на поверку там ничего нет, кроме густо переплетенных сырых стеблей, а иногда солнечной ряби, играющей на илистом дне.
«Озакры мут щинкра… быкна лет…»
Временами я переставал понимать Уатта.
Ну да, все на свете можно построить с нуля или хотя бы повторить уже существующее. Можно и собак-поводырей выдавать тем, кто боится заблудиться в лабиринте. Это подчеркивает нашу слепоту. Все, что не завершил господь, повторил Уатт, продолжаем мы. И все же… Он внимательно посмотрел на меня… Однажды прямо в рабочем кабинете осы построили под его письменным столом гнездо. Оно выглядело как недодутый пузырь из рисовой бумаги, только еще бледнее. Уатт и сейчас говорил об этом с ошеломлением. «Милмени… ство… белифа мор литкаапс…» Увидев пустое гнездо (осы уже улетели), Уатт впервые задумался: а зачем всё это? Почему так? Он спрашивал, конечно, не об осах. Его укололо другое: почему они решили устроиться именно под его столом. Если это знак свыше, то, что стоит за таким знаком?
Уатт вызвал специалистов.
«Сахбиве… урох… налоитакми…»
Можно ли создать точно такое же гнездо, сохранив при этом все его странности и особенности? Никаких проблем, сказали Уатту специалисты. А можно ли искусственно создать точно такие же материалы? Тоже никаких проблем. «Премел накисо… Сои на ту…» Тогда в голове Уатта мелькнул другой вопрос. А зачем? Раньше он хорошо знал, зачем вода течет сверху вниз, зачем бомба взрывается наружу, а не вовнутрь, зачем женщина изменяет, а теперь вдруг засомневался. Осы сбили его с толку. Они трудились для себя. Это никак не могло окупиться. Оказывается, он вполне мог повторить их странный труд, но это не окупалось. За простым осиным гнездом Уатт чувствовал неодолимую силу.
«И вы подумали о Пирамиде?»
Он кивнул. Несколько мрачновато.
«И, конечно, побывали возле Пирамиды?»
Он снова кивнул. Конечно, побывал. Даже попробовал добраться до нее.
Как это было? Да тут и рассказывать нечего. «Исахлимас твал… Субси…» Мы не чувствуем работу осы своей, так же и Пирамиду своей не чувствуем. Понимаете? Я не понимал, но кивнул. Ты идешь, рассказал Уатт, а солнце слепит и никакой тени. Солнце слепит, а никакой тени нет, хотя Пирамида вовсе не прозрачна. Я ее ясно видел. Как то осиное гнездо. Потом начинают болеть глаза и ты теряешь направление. Вот почему, сказал Уатт, в очередной маршрут я отправился со звуковым навигатором. Он вел меня прямо к цели, промахнуться я не мог. Это как промахнуться мимо китайской стены, отчетливо видя ее перед собой и не меняя курса. Правда, опять и опять возникали проблемы со зрением. Впрочем, сейчас это не имело значения: я видел слухом. Я шел и шел, и, наконец, даже начал вытягивать перед собой руки, чтобы не столкнуться с поверхностью Пирамиды, и так с вытянутыми руками полуслепой вышел к ближайшему посту.
«Значит, коснуться Пирамиды действительно нельзя».
«В некотором смысле», – неохотно заметил он.
«То есть, до нее нельзя добраться?»
«В некотором смысле».
«Но ведь прецедентов нет».
«А может, есть. Может, мы не знаем о них».
«Как вас понимать? Поясните», – попросил я.
«Кто-то мог добраться до Пирамиды, а мы не знаем об этом».
«Разве любители таких приключений не регистрируются в Сайлеме?»
«А разве все желающие подняться на Эверест регистрируются в Катманду?»
«Ну, вот вы и противоречите себе, – сказал я. – Несколько минут назад вы утверждали, что создать или повторить можно все, но стоило нам заговорить о Пирамиде, и Вы сдались. Наверное, все позитивисты терпят поражение в таких спорах».
Он помолчал, потом поднял на меня круглые сумасшедшие глаза:
«Я знаю, как попасть в Пирамиду».
Я молчал, боясь спугнуть его.
«Чтобы построить осиное гнездо надо быть осой, – негромко сказал Уатт, почему-то оглядываясь на спящих покемонов. – Именно осой. Понимаете? Ведь оса строит для себя. У нее нет цели удивить или испугать человека. Вот в чем фокус, Эрл. Оса не думает о смысле своей работы, она просто знает, что ее труд окупится. Включите мозги, Эрл. Чтобы построить такую исполинскую Пирамиду, надо ее строить для себя.
«Скулру сементи ир… писита тасини…»
Только сейчас я разглядел на его рукаве нашивку.
Белый круг. И в белом круге синими буквами: «Exceptional».
8
Все можно сделать окупаемым, сказал мне Уатт.
Придумать трудно. Построить трудно. Но можно украсть.
Что если кто-то запустил руку не в тот карман и вытащил Пирамиду?
Пылевая буря налетела внезапно. Видимости не было никакой. Даже в автобусе воздух помутнел, песок неприятно поскрипывал на зубах. Зато номер в отеле был подготовлен и прибран. Огромные окна, открывающиеся на пустыню, правда, закрытую сейчас пылевой бурей, вместительная гостиная, большая удобная кровать со специальным пандусом для тележки. Перевалился через край и валяйся в рафинированном постельном белье без всяких черных одуванчиков по углам. На столике раскрытая книга. Я открыл ее и по тексты понял, что это. «Жил в земле Уц человек по имени Иов, был он непорочен и честен, боялся Бога и сторонился всякого зла. Родились у него семеро сыновей и трое дочерей; и владел он семью тысячами коз и овец, тремя тысячами верблюдов, пятью сотнями пар волов, пятью сотнями ослиц и великим…» У меня в номере тоже наблюдалось изобилие. Халаты разных размеров, десятка два полотенец, правда, за окном все та же песчаная мгла, но где-то в ней должна была возвышаться Пирамида. А а ней. Что в ней? Кривые зеркала, о которых бормочет программа ШАНС? Возможность смотреть правым глазом в правый глаз визави? Интересно, промелькнуло в голове, почему в номере специального дизайна отсутствуют кривые зеркала? Конечно, Уатт прав: мы не знаем, кто построил Пирамиду. Вот построили, вывели деток и улетели. Но кто?
Господи, сказал я вслух, разглядывая мутную мглу за окном, в твоей воле удивлять нас. Может, Пирамида не пуста, может, осы еще не улетели? «Пирс вазли… кум стир а патли…» Живут рыбы в воде, василиски в огне, а в Пирамиде… Может, там находится доктор Хэссоп? Может, жертвы всех этих загадочных бесшумных взрывов попадают прямо в пирамиду как в ад? С Миддл виллидж – Кронер-младший. С Гринпойнт – Джон Лесли. С Лонг-Айленд – Леонард Джилли. Наверное, с ними (гораздо раньше) некий Джек Берримен и некий Эл Миллер. Все работали на Юридическую консультацию. «Гул джи… Ступ лес…» Преступление не окупается, это доктор Хэссоп сказал. Зато в ресторане отеля подают сезонные блюда от знаменитого шеф-повара Джеффа Кристелли, узнал я из представительского альбома, а в баре огромный выбор всего, что вы любите. Вот это точно окупается. Рядом с кроватью я увидел стилизованный под Пирамиду приемник «Грамс». Если Пирамида действительно так выглядит, подумал я, не стоило сюда приезжать. Что-то вроде ударившейся в рост пирамиды Хеопса. Какая странная перекличка: пирамида Хеопса, пирамида Хэссопа. Впрочем, случайностей в мире больше, чем принято думать.
Пока я рассматривал нелепую модель Пирамиды, три тихих горничных принесли приборы и подставки неясного назначения. Они явно пытались понять, что заставило меня выбрать именно этот номер. Не обнаружив никаких видимых уродств (спрашивать они, конечно, не решились) они продемонстрировали мне объемистый холодильник. «Размещение домашних животных у нас запрещено», – заметил при этом одна, но мысль продолжать не стала, поняв, что даже в собаке-поводыре я не нуждаюсь.
Приборы и подставки меня не разочаровали.
Вдруг я захочу приготовить кофе лежа на полу?
Вдруг мне захочется дотянуться до высоко подвешенной люстры?
Здесь было все, что могло облегчить и упростить жизнь великану или карлику, больной красавице или грубому уроду. Убедившись в этом, я запер двери. С замками, кстати, справились бы и слепые. Потом я принял душ, в котором можно было пользоваться переворачивающимися скамеечками. В джакузи можно было даже пристегнуться, как в самолете. Накинув халат, отрегулировал в гостиной сложное механическое кресло под свой рост и под свой позвоночник. Сплошные унижения. Господи, чем я тебя прогневил? Я мог, конечно, не спрашивать, но мне казалось, что потеря квартиры и пережитое нервное напряжение даёт мне на это некоторое право. Так же, скажем, как необъяснимая холодность Дафф. Господи, ты же не мог не видеть, как я хочу ее. Зачем ты дал этой девчонке такую силу воли?
«Господи! Господи! Господи! Господи!»
Я чертыхнулся, но оказывается, это включился приемник, настроенный на волну радио ШАНС. «Онобра тузи развил тут мах…» Я сразу вспомнил слова Уатта: «Мы ведь продолжаем дело Господа. С того места, где он остановился». Уатту не занимать уверенности. «Все, что не успел придумать Господь, теперь придумываем мы». Вынуждены, добавил он. Нет, нет, это я не продумывал сейчас тезисы будущего эссе, просто голова была забита обрывками таких мыслей. Я даже толкнул дверь на балкон. И зря. В лицо пахнуло сухим перегретым воздухом. Пылевая завеса застилала всё вокруг. Я закашлялся. Я ничего не видел в пыльной мгле. Неужели такое окупается? Зачем я сюда приехал? Если Пирамида выглядит так же как ее модель, можно было не приезжать сюда. «Интрасе бак сти…» Подобные эссе можно легче писать, не уезжая из Нью-Йорка. Я собственно так и собирался сделать, потому и послал Манчини к чёрту, но мой кабинет сожгли и я испугался. Значит, Ты хотел, чтобы я появился в отеле «Астория»? Значит, Ты хотел, чтобы я увидел «Книгу Иова», валяющуюся на столике? «Жил в земле Уц человек по имени Иов, был он непорочен и честен, боялся Бога и сторонился всякого зла…» Господи, я же сам как Иов – теряю всё и ничего не понимаю. «Шкрыбл ух…» Нет, я не сравниваю, нет, нет, ни в коем случае. Иов жил с блеском. Князь, судья и знатный воин он судил и управлял, а я просто ищу слова, которые объясняли бы людям Твою волю. По мере сил стараюсь. Иов владел копями, может серебряными, он видел развалины гробниц, не уступающих Помпеям, он повергал в рабство тех, кто не хотел принимать демократию в его изложении, он всегда был Тебе угоден, иначе откуда бы семеро сыновей и трое дочерей, и семь тысяч коз и овец, и три тысячи верблюдов, и пять сотен пар волов, и пять сотен ослиц. «Господи… Господи… Господи… Господи..» Почему вдруг сгорели его дома, имущество разворовали, он потерял аппетит и заболел проказой? Почему жизнь Иова перестала окупаться? Подскажи мне. Утверди меня в решимости продолжать мое доброе дело. «Налбан ди мауа…» Радио ШАНС уместно подчеркивало ход моих мыслей. Я не знаю, зачем я здесь? Я не знаю, что мне думать о Пирамиде.
«Хрыл макри… Сундан… Иов воззвал, и ему ответили…»
Я вернулся к приемнику. Пыльная мгла за окном ничего не обещала.
«Онобра тузети… Махеа ит…» – бормотало радио ШАНС. «Господь отвечал Иову из бури…» Слова прозвучали явственно. «И сказал: кто сей, омрачающий Провидение словами без смысла?» Никаких помех. Вообще никаких. Впервые волна станции ШАНС перестала быть плавающей. «Господь отвечал Иову из бури…» – отчетливо услышал я. «И сказал: кто сей, омрачающий Провидение словами без смысла? Препояшь ныне чресла твои, как муж: Я буду спрашивать тебя, и ты объясняй Мне: где был ты, когда Я полагал основания земли? Скажи, если знаешь. Кто положил меру ей, если знаешь? или кто протягивал по ней вервь? На чем утверждены основания ее, или кто положил краеугольный камень ее, при общем ликовании утренних звезд, когда все сыны Божии восклицали от радости? Кто затворил море воротами, когда оно исторглось, вышло как бы из чрева, когда Я облака сделал одеждою его и мглу пеленами его, и утвердил ему Мое определение, и поставил запоры и ворота, и сказал: доселе дойдешь и не перейдешь, и здесь предел надменным волнам твоим? Давал ли ты когда в жизни своей приказания утру и указывал ли заре место ее, чтобы она охватила края земли и стряхнула с нее нечестивых, чтобы изменилась, как глина под печатью, и стала, как разноцветная одежда, и чтобы отнялся у нечестивых свет их и дерзкая рука их сокрушилась? Нисходил ли ты во глубину моря и входил ли в исследование бездны? Отворялись ли для тебя врата смерти, и видел ли ты врата тени смертной? Обозрел ли ты широту земли? Объясни, если знаешь все это. Где путь к жилищу света, и где место тьмы? Ты, конечно, доходил до границ ее и знаешь стези к дому ее. Ты знаешь это, потому что ты был уже тогда рожден, и число дней твоих очень велико».
9
Господи! Как понять Тебя?
Я чувствовал себя карликом-гинантом.
Я хотел понять, наконец, что меня привело сюда.
Я сам отказался от поездки, обидел итальянца, был груб с Дафф, обманул Билли. Так почему я здесь? Или зачем я здесь? «Выпо систин девас бод ымиго…» Ведущий программы ШАНС не умолкал ни на минуту. Он вдруг забыл об Иове. «Лестви натурепан… Лестви тухан ухри…» Ну да, мы не можем понять Пирамиду, если она действительно возведена не для нас. Прекрасные мечты Уатта сбудутся только в том случае, если пустыню вокруг Пирамиды оплетут дорогами. Они приведут к Пирамиде тех, чье присутствие здесь окупится, и не пустят сюда тех, кому нечем оплатить путешествие. Exceptional. Кажется так. Недоступная и неприступная Пирамида перестанет привлекать исследователей, зато люди как муравьи облепят все вокруг. Мы обязаны продолжать Твое дело там, где Ты остановился. Разве нет? Разве мы не подобие Твое? Что с того, что мы в очередной раз залезли не в свой карман. Похоже, страсть доктора Хэссопа привела, наконец, к результату. Доктор Хэссоп нашел Чудо, но мы не можем его объяснить. Не смог же доктор Хэссоп объяснить даже зажигалку в перстне. Но если всё так… Если всё, правда, так… Если мы вновь залезли не в свой карман? «Господи… Господи… Господи… Господи…» Ты лучше нас знаешь, что нам нужно, так зачем же подкидываешь то, с чем мы не можем правиться? Мы лезем в чужой карман за бумажником, а вытаскиваем Пирамиду.
10
Я уснул.
Прямо в кресле.
А, проснувшись, увидел в окне звезды.
«О чем я спрашиваю себя, стоя ночью у окна и глядя на звезды».
Шел пятый час ночи. Или утра, не знаю, как точнее. Звезды мерцали нежно и ровно. Горячим ветром и пылью их обмыло, отшлифовало, они мерцали теперь совсем как новенькие. Наверное, Пирамида открылась, подумал я. Надо было выйти на балкон, но я медлил. Там пылевые завихрения. Там жар и тоска. Там потрескавшаяся земля. Зачем я приехал в пустыню Алворда? Почему я боюсь выйти на балкон? Ну да, разочарование. Но я ведь готов к нему.
«Сунм ках тойгеу…» – подтвердила станция Шарм.
Я толкнул дверь балкона и чистота воздуха меня поразила.
Совсем недавно все тут скрывала пыльная мгла, а теперь темное утреннее небо было покрыто звездами – высветленными, прекрасными. Я смирился. Кто я такой, чтобы узреть чудо? Сейчас увижу каменные или бетонные плиты, некое грандиозное сооружение вроде пирамиды Хеопса, только гораздо больше. Вот разгадка многих чудес: оно такое же, только гораздо больше. Но, повернув голову, я увидел все ту же чернь неба, бархатную чуть размытую сажу, в которую был опрокинут омытый пылевой бурей мир. Нечто бархатное, как штаны итальянца Манчини, только глубочайшего цвета ночи, в которой как в перевернутой оптике вздымались, шли всё вверх и вверх, всё вверх и вверх, всё время вверх чудовищные грани Пирамиды, темные на темном, но различимые ясно. Уатт не соврал. Если это действительно было творение рук человеческих, значит, мы уже научились продолжать Им незавершенное.
Ни одного облачка. Неподвижное в неподвижном.
Чудовищный немыслимый Эверест, вид которого заставлял сердце таять от божественного восторга. Я изумленно прижал руки к груди. Уатт не врал. Я не знал, что вижу перед собой, наверное, Пирамиду. Если кто-то действительно запустил руку не в тот карман, подумал я, то он вытащил, наконец, Чудо. Господь должен быть доволен. Ему надоело поражать нас катастрофами. Ну, снесет город-другой, тряхнет землетрясением пару стран, затопит огромное побережье, разрушит атомную станцию – всё это мелочи, надоело. Он действительно лучше нас знает, что нам надо. Я боялся шагнуть на балкон. У меня кружилась голова. Я должен привести себя в порядок. Такое исполинское сооружение не могло существовать наяву, но там за балконом возвышалась, текла в небеса всё вверх и верх исполинская Пирамида. Я мог теперь выйти на балкон и вдохнуть в себя звездную ночь или ее обрывки. Я даже понял вдруг Его ответ Иову. Он был прост. Он был в этом звездном небе, на фоне которого как на пространственно-временном полотне Вселенной вздымалась Пирамида, безмолвная как многие трепещущие человеческие руки на полотнах Дафф. Я был ничтожно мал, я не мог охватить, понять увиденного, но Господь прекрасно знал, что это окупится. Звезды и океаны, зори, снега, пустыни, звери и рыбы, тайны жизни и смерти – каким-то образом всё это сейчас вмещалось во мне, в карлике, занимающем номер специального дизайна, каким-то образом всё это заполняло меня восторгом. Да услышал ли Господь Иова? Услышал ли он меня? Ведь не о звездах и зверях Иов возопил, а о несправедливости, о горчайшей несправедливости! Да услышал ли Господь Иова, слышал ли он сейчас меня? Чтобы построить осиное гнездо надо быть именно осой, сказал мне Уатт. Все остальное только повторение, а повторение бессмысленно. Оса должна строить для себя. Вот в чем фокус. Оса не думает о смысле своей работы, она просто знает, что ее труд окупится. У нее нет цели удивить или испугать человека. «Упрхлы…» Чтобы возвести такую исполинскую Пирамиду, ее надо возводить для себя. Явственно увидел я нашивку на рукаве Уатта: белый круг и это слово – Exceptional. «Мы – друзья пирамиды». Но кто поставил тут Пирамиду? И зачем мы постоянно запускаем руку туда, куда ее запускать не следует? Может, Ты намекаешь на ответ нашими выжженными квартирами, затопленными городами, черными одуванчиками на кафеле ванной?
«Магну ванн гу…» – уклончиво ответило радио ШАРМ.
Может, Пирамида – наш вымысел? Может, она – иллюзия? Может, всё будущее – только иллюзия, теория, взращенная нашим жалким воображением? Может, мы никогда не живем в будущем? Кажется, так говорил доктор Хэссоп, я же слышал его интервью. Мы всегда жили и всегда будем жить в настоящем. Только в настоящем. И нам постоянно приходится решать сегодняшние проблемы. Оно, понятно, можно попробовать и украсть. Вдруг это ускорит путь в будущее? Но ведь тот же доктор Хэссоп заявлял в своем интервью, что преступление никогда не окупается.
«Еррр нны…» – ласково подтвердило радио ШАРМ.
А Пирамида? Она действительно существует? «Тазри ухмало…»
Может, это неведомые нам гениальные цифровики возвели над пустыней Алворда такое вот призрачное видение? Тогда почему Уатт убежден, что в Пирамиду можно войти. Может, кто-то уже действительно входил в нее? Может, доктор Хэссоп не превратился во вспышку света в квартире на Вудсайде, а правда выброшен в Пирамиду. В наказание ли? В поощрение?
«Господи… Господи… Господи… Господи…»
Предназначение Господа, думал я, всматриваясь в смутно подрагивающее передо мною пространство, вовсе не в том, чтобы оказывать нам помощь. Просчитывать возможные варианты бытия мы должны сами. Господь дает или отнимает разум, все остальное зависит исключительно от тебя. Строй дороги или воруй. Учись или тупо лезь в чужой карман. Строй колеса обозрения или лабиринты. А для тех, кто боится заблудиться, выращивай собак-поводырей. Это окупится. Если я прямо сейчас, подумал я, пойду к Пирамиде, меня, наверное, предупредят: «Не ходите туда». Но я пойду, и меня не остановят. Это же мой выбор. Exceptional. Они просто будут смотреть вслед. Они увидят, как я оставляю следы в песке, как исчезаю в светлеющей бархатной, как штаны Манчини, мгле, а через какое-то время увидят меня – возвращающегося. Ведь я должен вернуться, чтобы обо всем рассказать. Значит, вот оно главное, дошло до меня. Я должен вернуться! «Урм бых… Келли коли сумгит…» Нет не для Дафф и не для того, чтобы найти прыткую старушенцию. «Уроо… Уроо…» Даже не для того, чтобы написать очередное эссе, объясняющее милость Господа. Я должен вернуться просто для того, чтобы рассказать об увиденном. А если ничего не увижу, значит, о том, что я ничего не увидел. Но я должен вернуться! Разрушенные города можно отстроить, вместо потопленных кораблей построить новые, а ушедшего человека нельзя вернуть и восстановить.
Исполинские массивы громоздились в звездном небе друг на друга.
Из какого чудовищного кармана мы всё это вытащили? Почему Ты не откроешь нам глаза? Почему мы не понимаем друг друга? Зачем рисуем черные одуванчики на кафеле и не ловим рыбу в ванне? В светлеющем небе текли, появлялись и вновь исчезали нежные силуэты. Король в мантии с жезлом в руке… «Смердл… смердл…» Облачко черного одуванчика. «Тайби лакх…» Рыжая лисица, стремительно прыгающая через огонь… «Бордли…» Огромное неизвестное существо, обляпанное голубоватым илом, слизью и водорослями… «Упрхлы…» А откуда-то снизу с самых камней перегретой соляной пустыни на огромную высоту поднималась черная вертикальная стена новой идущей на нас пылевой бури. Солнце еще не поднялось, стена казалась мне абсолютно черной, такой она и была. Она была даже не графитной, даже не траурной, она была невыносимо, абсолютно черной, а поверху бежала бронзово-золотистая полоска, ужаснувшая меня не меньше, чем сама эта непробиваемая чернь. Я не знал, кто поставил такой мрачный спектакль, я не понимал, почему он был так чудовищно прекрасен и грозен? И кто был я, так упорно омрачающий Провидение словами без смысла?
И вдруг с двенадцатого своего этажа я увидел людей внизу.
Пирамида действительно не отбрасывала никакой тени, и там внизу, на дорожках и смотровых площадках, ничуть этим не смущаясь, уже копошились люди. Невероятно маленькие, но, все, наверное, с этими нашивками на рукавах. «Выпо систин девас бод ымиго…» Выпо, выпо, сказал я себе. Я уже видел, что в небесах что-то менялось. Там свет менялся. Он стал еще глубже, он на глазах темнел, углублялся, исполинская гора пирамиды казалось отодвигается от спешащих к ней муравьев. Ты лучше нас знаешь, что нам надо. «Хырд бо…» Меня обдавало чудовищным жаром.
«Хырд бооо…» – повторило радио ШАРМ.
«К цели приходит тот, кто не думает о возвращении».
«Упрхлы…» Я, правда, это услышал? Исполинские очертания Пирамиды теперь занимали весь горизонт. Они занимали теперь большую часть неба. Карлик и гигант, я смотрел снизу на меняющийся свет, мерклый, странный, как бесшумный взрыв, как наши иллюзии, порождающие то желтые бархатные штаны, то черные одуванчики. «Господи… Господи… Господи…» Почему мой ужас так прекрасен? Неужели я правда не надеюсь на возвращение?
Май 1972 – май 2015


Об авторе: Прашкевич Геннадий – прозаик, поэт, переводчик. Автор романов «Секретный дьяк», «Носорукий», «Теория прогресса», повестей «Разворованное чудо», «Царь-Ужас», «Кормчая книга», биографических книг (серия ЖЗЛ) о Жюле Верне, Уэллсе, Брэдбери, Леме, Толкине, братьях Стругацких. Книги переведены на языки и издавались в США, Англии, Германии, Франции, Польше, Болгарии, Югославии, Румынии, Литве, Узбекистане, Казахстане, на Украине и в других странах. Ряд произведений Прашкевича выходили под псевдонимами. Роман «Пятый сон Веры Павловны» (написанный в соавторстве с Александром Богданом) номинировался на Букеровскую премию (2002). Заслуженный работник культуры РФ (2007), лауреат многих отечественных и международных литературных премий. Член Союза писателей СССР с 1982 года (Союза писателей России с 1992 года), Союза журналистов России с 1974 года, Нью-Йоркского клуба русских писателей с 1997 года, ПЕН-клуба с 2002 года. Живёт в новосибирском Академгородке.

Игорь Федоровский. Неизлечимое детство. Стихотворения

  Игорь ФЕДОРОВСКИЙ НЕИЗЛЕЧИМОЕ ДЕТСТВО Стихотворения НЕИЗЛЕЧИМОЕ ДЕТСТВО Папа приехал! А что умирать, не сказали. Он просто вошёл, как всег...