* * *
В сезон хурмы и повышенья цен,
Мовалиса, бессонниц и шалфея,
Где улицы меняются в лице
И трубы радиатора теплеют,
Откажешься от грусти ни о ком
Во имя сна и набежавшей лени,
Когда бетон прикроется снежком
И дворники вздохнут от умиленья.
И не было, пожалуй, никогда
Таких времён, где долгие недели
Стрижей к себе магнитила вода
И пчёлы от нектара тяжелели.
Где пах ромашкой липкий баббл-гам
И майский жук выделывал коленца,
Где мы плелись по разным берегам
С дырой внутри и пластырем на сердце.
* * *
Я училась терять печаль в лабиринтах ЦУМа,
В полосе дождей не жалела ни Бланш, ни Бэлу.
Я пила с вурдалаками, с узником Кхазад-Дума.
Прожигала жизнь с пионером в рубахе белой.
Хороня вино в пакетиках tetrapak'а,
Среди прочих истин одну сохраню от века:
Если хочешь большой любви – заведи собаку.
Пожелаешь разлук – найди себе человека.
* * *
К осени город прост и очеловечен.
На остановке тополь роняет сны.
Что, если счастье – просто фигура речи?
Мальчик, забытый мячиком до весны?
В переулках зима, возвратившись с окраины страха,
Сыплет мелкую дрожь через неба бескровный порез.
Это вовсе не снег. Это новая музыка Баха.
Это Моцарт в миноре опять заиграл до-диез.
И не слышно уже, как выходит сосед из запоя.
Как машины гудят, а мальвины сбивают гранит.
Ни волхвов. Ни ментов. Только тьма на дощатом заборе.
География комнат.
Вселенная.
Острый бронхит.
* * *
Что до любви – она постоянный голод:
Пьёшь анальгин ли, сонной выходишь в город,
Локти сбиваешь на переходах узких,
Врёшь на иврите или молчишь на русском.
Свет мой, с твоим закатом не стало хуже,
Но отпустивший – дважды обезоружен.
Если душа примёрзла к душе подобной,
Память водой не смоешь водопроводной.
Кашель взрывной волной накрывает утро.
Даже в стихах становится неуютно.
Словно, дойдя до места, где мы согрелись,
Жизнь замирает и запускает реверс.
* * *
объёмная тушь удлиняет мои ресницы
парикмахер делает меня седой
вытянутой
и немного яйцеобразной
визажист прибавляет возраст
фотограф фиксирует мои недостатки
и я всё больше становлюсь похожей на маму
с которой никогда не жила
и чьего лица боюсь до сих пор
массажист говорит
что ноги стройнеют
с каждой проведённой мне процедурой
но зеркало в Zara ухмыляется
как двадцатилетняя фотограф
на просьбу о ретуши носогубок
что ноги стройнеют
с каждой проведённой мне процедурой
но зеркало в Zara ухмыляется
как двадцатилетняя фотограф
на просьбу о ретуши носогубок
эти стихи
никогда не написал бы Чарльз Буковски
потому что он мужик
и прекрасен
в своей алкогольной запущенности
или Эмили Дикинсон
потому что она была выше этого
эти стихи пишет Сара Зельцер
потому что её все достали.