Показаны сообщения с ярлыком № 17. Показать все сообщения
Показаны сообщения с ярлыком № 17. Показать все сообщения

четверг, 22 октября 2026 г.

Мария Фроловская. Осваивать небо. Стихотворения

 


ОСВАИВАТЬ НЕБО

Стихотворения


***

Нет никакой войны,
мой маленький,
     нет никакой войны.
А если и есть, мой маленький,
      то за горами и за лесами –
там она шьет свои сказки,
рисует страшные свои сны,
окликает прохожих мертвыми голосами.

Нет, сюда она не прорвется,
ведь у нас ромашки и тишина,
самые легкие занавески,
самое теплое одеяло.
А какая она, ты спрашиваешь, какая она?
Больше моря,
но меньше женщины,
которая всех потеряла.

Что мы будем делать, мой маленький,
          если она придет?
Превратимся в семечки ясеня,
вот она нас и не заметит:
будем держаться за теплый весенний ветер,
пробовать крылья, осваивать небосвод.

***

Скажи, что у меня получится, что я
уже большая.
Что это вот, внутри, из ветра и огня –
мне не мешает,
но делает живой как жгучий уголек,
рябины горечь.
Неважно, что кругом про мор и Рагнерек,
а я про море.
Люби меня, люби за то, что я трава –
темна, дремуча.
что я стою в тайге, как вышка Теле 2 –
на всякий случай.
Не к дому я вернусь из долгого пути –
в твои ладони.
Пожалуйста, скажи, что я смогу дойти.
А ты догонишь.

***

Прозрачное небо, фарфоровая земля –
туманный набросок заезжего флорентийца.
С безжизненной поверхности ноября
взлетели ракеты, исчезли коты и птицы.

Я сыплю в кормушку зерна, чтоб хоть один
залетный снегирь, или крошечная синица,
запел в ноябре, в промерзшей его груди,
в березовых ребрах освоился, поселился.

Запрыгал бубенчиком в мороси снеговой,
забился под крышу –
и выспаться, и согреться.
...Чтоб серая мгла,
что вовек не имела сердца,
внезапно себя ощутила почти живой.

***

Ветки, прожилки, основа –
графика голого парка.
Мы превращаемся снова в точечки,
в микрочастицы,
в нолики и единицы,
в необразующий слово
звуков бессмысленный ропот.
Странное косноязычье –
так неоформленность речи
свойственна детям и птицам.

Не в состояньи продлиться,
не в состояньи собраться
из мельтешенья и гула,
пиксельной утренней ряби,
Я распадаюсь на буквы,
хрупкие желтые листья,
на отраженные в лужах
части дворов и фасадов.

Где-то, когда-то, наверно
нам непременно помогут,
и соберут микросхемы,
и объяснят назначенье.
Голые черные ветки,
желтые, красные листья,
трубы, антенны, а выше –
только свеченье, свеченье.


Об авторе: Фроловская Мария – поэт. Родилась в 1990 г. в Москве. Окончила Литературный институт им. А. М. Горького и Государственный музыкальный колледж им. Гнесиных. Работает педагогом вокала. Публиковалась в журнале «Сибирские огни». Автор книг стихотворений «Тростниковые сказки», «Антоновка с Авалона», «Говорю с тобой». Лауреат фестиваля поэзии «Мцыри» и национальной премии «Русские рифмы». Живет в Москве.

понедельник, 19 октября 2026 г.

Светлана Войтко. День возвращения. Стихотворения

 

ДЕНЬ ВОЗВРАЩЕНИЯ


Стихотворения

Соленая весна

Я вожу ледяными пальцами
По засечкам застывшей памяти.
Как подачку прошу на паперти –
Солнца и тепла,
Но весна бела.

В камне главное обозначено,
Только к памяти шифр утраченный.
Мысли хаосом разлохмачены.
Жгучесть слез в глазах.
Разъедает страх.

Уничтожив код безысходности,
Я плету слова, их свободен стиль.
Нет у памяти срока годности.
Пусть затянет боль
Океана соль.

День возвращения

Мы вернемся в покинутый город –
Яркой осенью, звонкой весной –
Заболевшие дикой тоской,
Извлекая саднящий осколок.

Встретит холод, безжизненность, серость.
Не такой ожидая прием,
Молча память мы пьем за углом,
Проливая ее в повседневность,

Оживляя застывшее место,
Что хранит наши тени, следы,
Где повсюду живые цветы,
Где все радостно, чисто и честно.

Бьется города старое сердце.
Нас несет городской кровоток,
Общей памяти теплый поток.
Мы вернемся. Согреть и согреться.

Элли

Элли, зачем мы свернули с дороги
В чащу лесную, в сплошной бурелом?
Ужас сковал, в сердце спазмы тревоги.
Элли, скажи нам, куда мы идем?

Элли, а как же наш план по спасенью?
Смелость для льва, путь обратно в Канзас?
Что вдруг случилось с твоим настроеньем?
Что ты молчишь, игнорируешь нас?

Милая Элли, вернемся обратно?
Ты так бледна, изменилась в лице.
Мечутся тени, размытые пятна.
Каждая мысль в голове что свинец.

Элли хохочет заливисто, жутко.
Голосом хриплым бормочет друзьям:
«Разве не ясно, что все это шутка?
Города нет! Это ловкий обман».

Снег как надежда

По весне ветер старые листья метет –
Прошлогодние жухлые черновики.
Прожит год. Ощущение, что «незачет»:
Мы опять оказались в начале строки.

Понимая проклятие древних сполна:
Раз достались, чтоб жить, времена перемен, –
В тихом страхе гадаем, в чем наша вина,
Под защитою тщетной из мысленных стен.

Укрывает по-белому черное снег,
Оставляя надежду и мизерный шанс,
Что мы сможем унять свой безумия бег,
Что не станет макабром людской декаданс.

Черновик

Перечеркнуты страницы.
Манит новым чистота,
Где не проступили лица,
Только белизна листа.

Начать новый лист не сложно,
Почерк трудно изменить.
С оборота невозможно
Оборвать строк прошлых нить.

Иллюзорна перемена.
Гнется «мыслящий тростник».
Обновляясь, неизменно
Продолжает черновик.

День полнолуния

Клубок бесконечной нежности,
Стынущий на ветру.
Не виделись мы две вечности.
Кажется, я умру,
Когда мне тебя столетьями
Выпадет вновь искать.
Наполнена междометьями
Черновика тетрадь.
Заветный день полнолуния
Встречу, пароль храня.
Исколоты руки рунами.
Ты прочитай меня.


Об авторе: Светлана Войтко (SauVage) – поэт. Родилась в г.п. Зэльва Гродненской области Беларуси. Публиковалась в литературных журналах «Бийский Вестник», «Маладосць», «День литературы», «Без цензуры», «Северо-Муйские огни», «Невский альманах», «Метаморфозы», «Литерра Nova», поэтическом сборнике «Фонарь-2020». Победитель конкурса «Поэтический атлас – 2019» проекта «Международный фестиваль «Мгинские мосты», лауреат Международного литературного конкурса «Созвездие Духовности», дипломант Межрегионального литературного конкурса «Ты сердца не жалей, поэт». Живет в Минске, Беларусь.

пятница, 16 октября 2026 г.

Анна Пименова. После нее. Рассказ

 


ПОСЛЕ НЕЕ

Рассказ

Старуха умерла в апреле, а сейчас конец октября.
Апрель пел свои песни влюбленным, с той силой весны, когда уже очевидно, что зима не вернется. Влюбленным уже не нужно прятаться за воротниками пальто, в шали и шарфы. В те минуты, когда влюбленные счастливы до изнеможения, ее не стало среди живых.
Умерла в одиночестве. Некому было вызвать скорую помощь, некому плакать у гроба, некому справлять поминки. Соседи повздыхали, но решили, что так и правильнее. Зато своей смертью.
Не доставайся же ты никому, имущество недвижимое и движимое. Государству, пусть все государству, оно распределит. Половина осядет в карманах чиновников, еще четверть — на разных уровнях государственной машины останется, но четверть до малообеспеченных авось дойдет. Пусть порадуются детишки, инвалиды и старики.
Ожидание скорой наживы, уверенность в себе и в своих силах, быстрота принятия решений — вот необходимые качества, чтобы «чистить» квартиру. Мужики свое дело знают. Вышвыривают с балкона откуда-то взявшиеся у старухи барные стулья, со словами: «Мы же с тобой откроем, в конце концов, свой бар»? Вышвырнули с балкона огромную корзину грецких орехов. Орехи стали прогорклыми. Выбрасывают ненужные никому старческие тряпки, скорее уже тряпье.
За полтинник идут в ход книги, продаваемые через Авито. Собрания сочинений, на каждом из которых значилась цена около пяти советских рублей. То есть собрания сочинений не подорожали вовсе, а обесценились приблизительно в сто раз.
Я забрала единственную иллюстрированную толстую большую книгу «Памятники архитектуры Средней Азии». И еще везде валялись бумаги с неким открытым на ее имя ИП, что-то связанное с диабетом. А еще к мусоропроводу летела старая вязанка фотографий и писем. Но даже открывать их показалось в ту короткую минуту таким кощунством, преступлением перед ней, незнакомой мне старухой.
Муж так кричал о маразме сбора старья, и так стыдно было за нас за всех, что вот так у нас умирают никому не нужные старики. Стыдно, что я не знала ее при жизни, не приезжала к ней, не навещала, не слушала бесконечно одинаковых рассказов о прошлом, жалоб, переживаний о том, что всем нужна только ее квартира. Не видела этих старческих глаз и рук. И теперь только по отдельным штрихам могу воображать о ее жизни.
Старость… Плохое зрение. В очках вдевает нитку в игольное ушко, чувствует перепады давления, знает теперь, что печень расположена справа и как она ощущается, когда болит. Еще у нее несахарный диабет. Его диагностировали в 20 лет. Несахарный диабет, кроме неудобств в питании, может вызывать и бесплодие, и это ее случай.
С мужем они жили тихо и счастливо. Ей так хорошо было просыпаться в его объятиях. Он был такой мягкий и горячий. Под утро ему без конца было жарко, и он скидывал одеяло, а ее, сонную, обнимал и руками и ногами. Жили они так тихо, что муж не вынес этой тишины. Ездил все чаще к семейным друзьям, дарил подарки их крикунам, а потом и сам ушел к другой, которая родила ему одного за другим погодок. Видимо, ему было нелегко с ними, но он ей никогда не звонил. Наверно, новой жене бы это не понравилось, поэтому он не звонил.
Сказать, что она болезненно переживала развод, значит не сказать ничего. Боль не проходила вообще. Боль была подобна дикому зверю, который как-то особенно изощренно поедал ее. Не всю, и не умерщвляя сразу, как в дикой природе. Зверь поедал ее крохотными, микроскопическими кусочками и постоянно. Единственным перерывом был сон. Казалось, что зверь засыпает вместе с ней. И они отдыхают друг от друга. Она набирается сил, а зверь переваривает съеденное. И так по кругу, день ото дня.
— Слава Богу, — думала она потом, — что в этот период не потеряла работу.
На работе было живо, шумно. Коллектив общался по делу и нет, жужжали машины, трещали перфокарты. В рабочие дни, когда к ней подходили с разговорами и по работе сослуживцы, зверь, казалось, замирал, как бы оценивая силы, насколько опасен разговор для него. Но когда становилось ясно, что разговор ничего даже близко опасного для зверя не представляет, зверь опять брался за дело, а она слушала все рассеяннее, чувствуя боль. 
А каждые выходные зверь, казалось, уже готов был сожрать ее окончательно. Но каждые выходные он оттягивал это удовольствие до следующих. В доме ее, двухкомнатной квартире, стало совсем тихо. Не звонил даже телефон. Тишина сводила с ума. Особенно неприятной была мысль о том, что теперь другую женщину ее муж обнимает и руками и ногами, и одеяло скидывает с другой уже постели. О том, что он ест сегодня на завтрак у другой женщины. О том, какое у них настроение после сегодняшней ночи. О том, что делали они этой прошедшей ночью, пока она то усыпляла зверя, то просыпалась и в ужасе вспоминала о реальности.
Раз летом она окунулась в источник при Саввино-Сторожевском монастыре. По дороге назад она заснула и проснулась с ощущением, что зверь отодвинут немного, что появился зазор между ней и зверем ее боли.
Время шло, и она научилась увеличивать зазор. Она стала больше читать. Читала практически все выходные напролет. Покупала собрания сочинений классиков и современные книги. Платила от двух до пяти рублей за книгу. Хорошая зарплата программиста позволяла. Она, конечно, читала и раньше, в детстве, в отрочестве, в юности. Тогда все читали. Не было компов и планшетов. Не было обилия развлечений, и детских клубов не было.
Во двор ее в юности не тянуло. Сходила пару раз. Посмотрела на раскрасневшиеся лица одноклассниц, обжимавшихся со «своими» парнями, на парней, и у самой кровь в жилах заиграла и как-то ярче загорелся снег в свете фонарей от приближения того самого, ее дворового друга, точнее того мальчика, который мог бы им стать, но не стал. Ее пару раз гулять не пустила мать, а потом как-то само расхотелось. И она читала. Читала тогда, читала потом в последнем классе, читала в институте, читала, пока ждала мужа, если он уезжал к друзьям дарить подарки крикунам.
Но теперь она читала запоем. Не отрываясь по много часов подряд. Из глаз текли слезы, она моргала, вытирала их платочком, делала перерывы на поесть и в туалет. И читала снова. Корешки множились на полках, а мудрость и сила жизни — в ее голове. И, главное, ее главный враг, ее боль хоть как-то стихала.
Несколько раз она ходила в храм около дома, в конце девяностых многие приходили к вере. Она тоже пыталась найти в этом что-то для себя. Но это был именно поиск для себя, а не Бога как высшей инстанции. Это не был путь к Богу, это был путь для себя. И он оказался тупиковым. Она не понимала песнопений и понимать не хотела. Она хотела быстрой панацеи от всех тягот. Батюшка рекомендовал ей взять ребенка из детского дома. Она уже ничего сама не хотела. А послушания безропотного не было.
Во время жизни с мужем брать ребенка из детдома она не хотела. Когда она сама была ребенком, соседка взяла девочку из детдома, девочка была маленькая, пухленькая, голубоглазая, милая такая, симпампулечка. Это было сначала, потом она стала превращаться в рыжую бестию, гуляла напропалую, пила, спала с ребятами. А соседка была директором воскресной школы, преподавала закон Божий. И ей, соседке, да и окружающим, было так стыдно, стыдно. Соседка промучилась двадцать пять лет, а потом отвечала просто, что плохая наследственность взяла вверх.
Поэтому ребенка из детского дома она брать не хотела.
— Ничего, ничего, — успокаивала она себя, — будет и на нашей улице праздник, пусть и без детского смеха. У меня нет детей, но это же не преступление. По сути, даже не беда. Я тихо живу, не делаю других людей несчастными, счастливыми не делаю тоже. Но все это зависит не от меня, не от меня.
Муж ушел. А она осталась. И всю еще такую долгую жизнь она вспоминала и помнила его, его прикосновения, его любовь.
Вот их свадьба. У нее белое платье прямого фасона. Он в костюме. Счастье от того, что сбылись мечты о семье. Что сумрак бытия не смог поглотить радость жизни, что они женятся. Он прижимает ее к себе и улыбается во весь рот, как мальчишка. Она щурится на солнце и улыбается загадочно, ровно так, как любит ее он.
Вот их первая встреча. Они так долго глядели друг другу в глаза, то чуть прищурившись от улыбки, то прямо и серьезно, как бы говоря: «Я взрослый человек, и вижу, вы тоже», то опять едва заметно улыбаясь.
Он был режиссером, мало кому известным, и фотографом, чуть более успешным. Шел тысяча девятьсот семидесятый год. А в следующем 1971 году они вместе ездили в его командировку и ее отпуск, делать фотографии для иллюстрированной книги «Памятники архитектуры Средней Азии». Стоял апрель. Вечерами тени от деревьев падали на стену бокового фасада Медресе Кукельдаш и были длиннее дневных, а люди в Бухаре ходили, по советскому обыкновению, в рубашках.
Целыми днями они фотографировали. Он показывал ей ракурсы, находки, советовался. Она хвалила, но не перехваливала, она была в восторге от этого знойного мира, от высокого синего-синего неба, без единого облака, от постоянного солнца.
Больше и чаще в кадре появлялись местные жители в своих ярких одеждах, сотканных орнаментом алых, темно-синих и белоснежных цветов. Цветов их неба, их крови и их правды. Мужчины всегда смотрели в кадр, прямо и сурово. Женщины куда-то вдаль, направо, налево, из-под руки, но никогда в кадр.
Он фотографировал и ее. Вот она интеллигентно присела на ступени портала мавзолея Тумман-ака в Самарканде. На ней короткие шорты, белая футболка и белые кожаные босоножки. Она уже порядком загорела, и волосы на постоянном солнце стали еще белее. Короткая стрижка, темные очки, часы, рука у подбородка и теплый камень Самарканда. А вот полдень. Она купила на местном базаре красное платье с совсем мелким синим орнаментом и синюю, в цвет, кофту. Солнце так жарит, что на плечи накинута эта шерстяная синяя кофта, она смотрит вдаль и вспоминает свои машины и перфокарты, своих сослуживцев; и спина ее сутулится. А солнце жарит уже полтысячи лет бирюзовые купола и белый орнамент и синь арабской вязи, такой же непонятной и безликой, как и бог арабов. 
А после были такие же жаркие ночи. Ночи, когда тела, прогретые за день и не привыкшие к такому температурному режиму, со всей страстью возможной и невозможной отдавали друг другу избытки тепла и любви.
Сладостью отдавало любое прикосновение. Миллиарды, триллионы клеток ее организма, все ее существо перемещалось в кожу, и кожа принимала его прикосновения, кожа вдыхала давно забытый аромат любви, кожа жила, наслаждалась и не могла насладиться и знала, что все это так недолговечно.
Она отключала голову по временам, но как раз тогда голова включалась с утроенной силой. А по временам голова и вправду отключалась сама. Она уплывала очень далеко. Ей ничего не казалось и ничего не существовало. А потом она возникала, и плыла, как обожженное за день тело с высокой температурой, по совсем узкой речке вдоль зарослей ивняка и осоки, каких-то простых трав средней полосы, а вода в этой реке была холодная-холодная, видимо, октябрь. И так темно.
Темная вода реки и тяжелые занавеси гостиницы прячут свет ровно настолько, что нет ни времени, ни пространства, и только теперь возникло горячее тело и холодная среднерусская река, или это холод белоснежной холщовой казенной простыни? Или все это превратится в сон, так скоро. Как скоро? И во что превратится сон?
А сон ни во что не превратился. Превратился в двух мужиков, хорошо, что не таджиков. Хотя, возможно, таджики не были бы столь бесцеремонны на этих похоронах, единственных похоронах ее жизни.


Об авторе: Анна Пименова – поэт, прозаик. Родилась в 1979 году в Москве. Окончила психологический факультет МГУ им. Ломоносова и Высшие литературные курсы Литературного института им. Горького. Публиковалась в журналах «Новый мир», «Нева», на портале «Полутона». Живет в Москве.

вторник, 29 сентября 2026 г.

Виктория Сенькина. Я улетаю завтра. Стихотворения



Виктория СЕНЬКИНА

Я УЛЕТАЮ ЗАВТРА

Стихотворения

***

Приснилось мне, что я твой верный зверь
И сплю в ногах на бархатной подушке,
И ты уходишь, закрываешь дверь,
Я за тобой, ты говоришь: «Не нужно».
Когда шаги растают в тишине,
Я подкрадусь к двери на мягких лапах,
И в утешение остался мне
Твоих перчаток черных милый запах.
А после в дом ты приведешь ее
С холодной кожей, яркими губами.
Ее духи мне отобьют чутье.
Она теперь все время будет с нами.
За эту ревность ты меня прости,
Ты должен знать, я не могу иначе,
Я не хочу на брюхе к ней ползти
И молча принимать ее подачки.
И ты меня отпустишь летним днем,
Я не сужу, тебе ведь тоже больно.
Ты совершил предательство невольно,
Или сознательно, но дело ведь не в том.
Ты стал чужим. Ты, близкий и родной…
Я ухожу неслышными шагами.
И мой надсадный, хриплый, страшный вой
Лишь ветер разнесет над пустырями.

***

Как жаль, что нельзя тебя просто обнять,
Вдавить свои пальцы до хруста в плечи.
Смотрю на тебя опять и опять.
Похоже, что время уже не излечит.
Как жаль, что нельзя клок одежды твоей
Хранить, как сокровище, в тайнике,
Я с каждой секундой люблю сильней,
Гляжу на тебя, ток бежит по руке,
И дальше, до самого мозга, вглубь.
Срывом нервных волокон грозя.
«Люблю! – из моих искривленных губ, –
Люблю…» А коснуться тебя нельзя…

***

На дальней улице гроза,
Озоном пахнет остро, пряно.
И обожженные глаза
Взглянули на меня с экрана.
И с этой болью боль моя
Слилась созвучно воедино.
Почти не замечаю я,
Как открываются глубины.
Так зримо выхватит огонь
На миг из тьмы фрагмент картины,
И линий жизни на ладонь
Ложится путь простой и длинный.
А за окошком встала ночь
И не спеша часы считает.
Я не могу ничем помочь
Тем, кто сейчас вдали страдает.
Мое участье ни к чему.
Не станет легче или проще.
Я ощущаю эту тьму,
Такую мягкую на ощупь…
И время замедляет ход,
Тьма скрадывает силуэты.
И кажется, весь мир живет
Лишь ожиданием рассвета.

***

Исчезну я, и тень моя заплачет,
И будет тихим голосом читать
Стихи мои над ящиком из дерева.
Я слишком много думаю о смерти,
Ее с шумящей жизнью сочетать
Я не смогу. О, если б я поверила
Словам весомым. Многие твердят,
Что вечностью разбавлены столетья,
Что мы в садах Отца всего лишь дети,
С улыбками глядящие назад,
На шар Земли в зелено-синей дымке,
Где медом пахнет ветерок с лугов.
Мои слова, движенья и ужимки,
Растаяв, примут контур облаков,
Но… Я боюсь внезапно ошибиться.
Кто станет другом, суть мою храня?
Моих кошмаров черные глазницы
Почти все время смотрят на меня.
Стих, как зверька, я отпугну на волю
И вслед не закричу ему: «Постой!»,
А боль, смирясь с навязанной ей ролью,
Вдруг станет медицинскою сестрой.
Игла шприца вопьется в вену жадно.
Все это было. Было наяву.
Но на земле, где жарко и прохладно,
Я все еще живу. Живу. Живу!

***

Не зови меня. Я улетаю завтра,
Мой маршрут знает только ветер.
Утром съем самый вкусный завтрак
Далеко-далеко, не на этой планете.
Улетаю завтра. Взяла билеты,
И меня удерживать ты не вправе.
Расцветают краски иных рассветов.
Эндор, Корусант или, может, Явин.
А ты кричишь и скандалишь просто,
А ты говоришь мне вполне серьезно:
«Вика, кому ты оставишь постер?
На планете Хот так сильны морозы».
Посмотрю и вернусь, что же может быть проще?
И не надо об пол любимым блюдцем.
Понимаешь, я скоро смогу прикоснуться
К живой легенде, теплой на ощупь.


Об авторе: Виктория Сенькина (1984-2022) – поэт. Родилась в Омске в 1984 году. Писала стихи с 1999 года. Лауреат детско-юношеского фестиваля «Белая береза» (2001 г.), дипломант окружного литературного конкурса «Открой миру свои таланты» (2002 г). Лауреат поощрительной областной молодежной литературной премии им. Ф.М.Достоевского (2010 г.), номинант всероссийского конкурса «Филантроп» (2010 г.), публиковалась в коллективных сборниках: «На первом дыхании», «Мое имя», в альманахах «Точка зрения», «Складчина», «Тарские ворота», журналах «Виктория» и «Пилигрим». Автор книг «Сны, как улыбка весны» (2004 г.), «На темной стороне звезды» (2010 г.), «Я создаю свою мечту» (2014 г.). За сборник стихов «Я создаю свою мечту» в 2014 г. Виктория была удостоена областной литературной премии им.Ф.М.Достоевского.


Николай Кузнецов. Пора обретения. Стихотворения


Николай КУЗНЕЦОВ

ПОРА ОБРЕТЕНИЯ

Стихотворения

Пора обретения

Август месяц. И схлынуло лето. Начало уборки,
И уже запорхали прохладные крылья ветров.
И теплом горьковатым, похожим на запах махорки,
Потянуло от первых предосенних уютных костров.

Наступила пора подведенья природою первых итогов:
Масляничная прелесть маслят, коренастая крепость груздей.
И пшеничная выпечка свежего хлебного стога
Нос щекочет и будит
звериную память ноздрей.

И пора обрастания мясом костей костяники,
В темном небе растущей крупной ягоды звезд,
Нависающих так –
только руку чуть-чуть протяните –
И сорвете созвездия сизую спелую гроздь.

Наступает пора, исполняется срок, приближается время:
Скоро птице отлетной становить молодежь на крыло,
И желанье растет молодое – опять ногу в стремя –
И над степью парить на распластанной лошади влет.

Да, пора обретенья надежды и веры, и смысла
Жизни нашей, что раньше казалась пустой,
Как скорлупка яйца, из которого с треском и писком –
Будто лопнула почка – вылезает птенец золотой.

Пастуший терпеливый долгий труд

О ты, терпение мое,
родное, верное мое.
Поль Элюар


И никого вокруг. Лишь глушь да стадо,
да ветра свист, переходящий в вой,
да уток кем-то спугнутая стая,
свистя, проносится над головой.

И снег идет, дождем перемежаясь,
и под копытом всхлипывает грязь.
А ты сидишь, нутром в комок сжимаясь
и деревом под ветром наклонясь.

А время замедляет бег мгновений,
идут дожди томительных минут.
И чем-то так похож на вдохновенье
пастуший терпеливый долгий труд.

А человек лишь изредка вздыхает:
мол, мало проку от дождевика,
мол, кнут и плащ водою набухают,
как вымя от парного молока.

А человек вздыхает по привычке,
и ищет онемевшая рука
за пазухой, в укромном месте, спички,
чтоб высечь теплый трепет огонька.

И затянуться дымом сигареты,
пока она еще почти суха.
О нетерпеливые поэты,
когда бы вам терпенье пастуха!

* * *

Скажу, быть может, повторясь, –
другим наука:
я в жизни часто падал в грязь
и падал духом.

Как часто в слабости людской
удостоверясь,
я выходил вдвоем с тоской
за двери.

Я сам был слабый человек,
а жизнь – морозной.
Я выходил и падал в снег,
и видел – звезды.


Об авторе: Кузнецов Николай (1939–2020) – поэт. Родился в деревне Медвежья Грива Нижнеомского района Омской области. Окончил Омский пединститут. В течение восьми лет работал пастухом. Печатался в журнале «Сибирские огни», альманахе «Складчина», коллективных сборниках. Работал главным редактором издательства ОмГПУ. Автор ряда поэтических сборников. Член Союза российских писателей. Лауреат областной литературной премии им Л. Н. Мартынова.

воскресенье, 27 сентября 2026 г.

Павел Автоменко-Прайс. Аскетика чувств. Рецензия на книгу С.К.К. "Монах слёз"



АСКЕТИКА ЧУВСТВ

Рецензия на книгу С.К.К. "Монах слёз" (2023)

«Монах слёз» — это дебютная поэтическая книга С.К.К. (Сергея Кудрина), но, само собой, это далеко не работа дебютанта: Сергей занимался поэзией еще задолго до нее, да и составлялась она, судя по тексту, около пяти лет. Книга сразу позиционируется как результат пятилетнего опыта рецепции и реформирования мировых поэтических форм для русскоязычной традиции.
Мне же как поэту и как читателю прежде всего всегда хочется искать в любых работах некую искренность, надрыв и травматичность и отыскать способ, которым автор сублимирует собственную рефлексию, потому что для меня лично это один из самых важных моментов в размышлении о современной поэзии, во многом сдвинувшейся от прямых высказываний и социально-политического контекста.
Композиционно сборник напоминает мне сборку разных тематических циклов, почти все из которых вызвали ту или иную долю интереса и по большей части смогли отразить поэтику автора в своей полноте (а это для книги задача не менее важная). Сами разделы посвящены будто бы разным аспектам образа лирического героя. Первый раздел «Мост на две трети» удачно задает тон книге: это (условно) мир незавершенных конструкций, зыбких состояний и своеобразных природных аномалий, а название (намеренно или нет) становится метафорой всей поэтики С.К.К.
Сам текст здесь находится в состоянии эдакой незавершенности, «недостроенности», что подчеркивается графическим оформлением (многократные повторения псевдонима в разделах, работа со шрифтами и визуалом, отзеркаливание строчек), которое само по себе подчеркивает еще один момент в его поэтике — вот эта работа с графикой будет появляться и в дальнейших книгах автора. Где-то эти приемы выполняют функцию самого оформления, а где-то скорее нужны для подчеркивания высказывания и создания глитч-атмосферы (по крайней мере, я могу ее тут ощутить), так как и технологический процесс, очевидно, Сергею небезразличен.
Такие приемы (отсылающие к традиции русского авангарда и конкретной поэзии) выполняют несколько задач. Во-первых, это графическая репрезентация состояния «расщепленного Я», о котором герой говорит вербально: «расщепленное Я так ходит по своим пятам». Во-вторых, способ радикального остранения, принуждающий читателя к замедленному чтению, к «легализации читательской заминки», как точно подмечает в послесловии В. Бекмеметьев.
Одна из ключевых особенностей сборника — сам жанровый плюрализм автора. С.К.К. работает в широком диапазоне: от моностихов и хайку, напоминающих о традиции имажизма и дзэн-буддийской созерцательности, до больших по размеру стихотворений в прозе, поэзии списка избранных и верлибров.
Верлибры С.К.К. лишены традиционной метрики, но обладают при этом внутренней ритмикой, построенной на синтаксическом параллелизме, анафорах и графическом выделении строк. Автор намеренно избегает красивых образов, предпочитая «речевой реализм». Как точно подмечено в предисловии, образность заменена на интонацию.
Например, в цикле «Горизонтальные знаки вопросов» социальная критика выражена через сухой, протокольный перечень:

На поляне сверкают отходы.
Мешки из-под картофеля,
В них — шифер кусками.

Танхаусы неподалеку
Завалены рухлядью.

Повинных не сыскать.

Здесь экологическая тема (тоже один из лейтмотивов сборника) лишается лозунгов и пафоса, обнажая холодное существование человека среди созданных им же руин. Этот прием работает и в других стихотворениях; возможно, именно это и есть тот самый «речевой реализм», хотя признаюсь, что мне до сих пор трудно определить, что это такое. Грубо говоря, я чувствую, что под этим подразумевается, и вижу это на протяжении всего сборника, но у меня не получается четко сформировать какие-либо (назовем это так) его постулаты и объяснить, чем он является на деле.
Может быть, это и не нужно, ведь мне нравится прежде всего сама загадочность этой книги и то, как автор умеет с этим работать. Предисловие и послесловие здесь так же играют свою роль, но все же за ними читатели видят достаточно холодную, аскетическую (отсюда и название), отрешенную, но парадоксально очень чувствительную ко всему внешнему и более чем рефлексивную поэзию.
Еще одним ключевым вопросом сборника мне кажется составление лирического субъекта. Это не классический лирический герой, а скорее «перформативная сборка», как это принято в постконцептуализме. Герой С.К.К. — «парнишка из Пермишки», философ по образованию, оказавшийся на обочине Петербурга, испытывающий несоответствие между внутренней сложностью и внешней социальной неуспешностью.
Автор намеренно маркирует его топонимами (Пермь — Петербург), субкультурными кодами (хиппи, панки, эмо, зуммеры) и, что наиболее важно, это отражено лексически. В тексте широко используется «словарь замкадовой терминологии» (выражение Бекмеметьева): «чирик», «хахали», «бухлишко», «сотик», «самик». Эта лексика выполняет двойную функцию. С одной стороны, она демонстрирует травматический разрыв между высоким философским дискурсом (герой изучал Хайдеггера) и низкой бытовой реальностью. С другой — она служит инструментом гуманизации, «эгалитарности» (как пишет Бекмеметьев): через просторечие мир вещей и низовой культуры обретает здесь голос.
Сюда подходит упомянутая фраза из цикла «НЭЦКЭ»:

«Клоп постельный паразитирует, в том числе, на образовательной печатной продукции. Так он стремится уберечь человека от многознания».

Здесь слегка комичный образ служит метафорой состояния культуры здесь и сейчас, в которой потребление знания оказывается симулякром, а настоящая рефлексия почти вытесняется.
При этом всем в сборнике много самоиронии. Герой часто подшучивает над собой, отмечает свою «лирическую неудачливость», называет себя «жалким грубияном», «колючим шутником», но в этом самоуничижении проглядывается и что-то трагическое:

Она бахвалилась стихотворением:
«ГДЕ ЁЖ?»
(замечание: это не стих!)

или

Ты впахивал покруче, чем Эрнест Хемингуэй.

или, например, следующее за ним:

Я еле выжил после лирической операции.

Иногда же ирония переходит в нечто подобное:

Я колючий шутник, что не умеет острить. Заунывный музыкант, не сыгравший ни ноты.

Эта прямая отсылка к формуле «невыносимое рыдание сквозь дикий хохот» словно фиксирует принадлежность автора к традиции русской «исповедальной» лирики, пропущенной как бы через фильтр нынешних веяний в поэзии.
Возможно, вся концепция сборки героя раскрывается в финальной части «Олдиночество», где герой, пережив череду предательств, приходит к стоическому принятию себя:

«Я не из тех, кто жалеет о содеянном — поклонник настояще-будущего».

Герой и автор фактически учатся понемногу принимать себя и превращать травмирующий опыт в действительно живую во всех смыслах поэзию.
Несмотря на некоторые заминки при чтении и моменты, где я чувствовал какую-то усталость от этих стихотворений, можно сказать наверняка, что это максимально выверенный дебют. Хотя опять же, стоит ли его так называть? Эта книга уже во многом сформированного и уверенного в своей поэтике автора, который понимает, какие цели он хочет достичь своей поэзией, для чего и почему он пишет.
Так что, может быть, и не нужен тут подробный перечень удач и находок, не нужна никакая рецензия: читатель вполне сам поймет, что это, как минимум, хороший сборник. Нужно просто сказать: вот книга, которая не стыдится своей чувствительности, но и не выставляет ее напоказ.
Думаю, именно это мне и хотелось сказать в первую очередь.


Об авторе: Павел Автоменко-Прайс — поэт, переводчик, редактор и искусствовед. Родился в 2001 году в Перми. Редактор отдела переводов в альманахе «ХИЖА». Ведет канал с зарубежной поэзией «Дети переводной поэзии» и канал с молодой поэзией «Сегодня я читаю стихи». Стихотворения и переводы публиковались в журналах, на порталах и в зинах: «журнал на коленке», «полутона», «Вещь», «Русский Пионер», «Легенда» и др. Стихотворения переводились на английский и французский языки. Живет в Перми.

пятница, 25 сентября 2026 г.

София Максимычева. У дракона хрустящие косточки. Стихотворения

 

У ДРАКОНА ХРУСТЯЩИЕ КОСТОЧКИ

Стихотворения

Кузнечик мой

Кузнечик мой, горластая душа,
пиликалка уставшего заката,
на остром языке карандаша
твои слова о том, что виновата

постылая шершавая парча
с вкраплениями нитей золотистых.
Поскрипывая, плечи облачат
в сюртук бумажный, а опавший листик,

скорей всего, увязнет меж мостков
в расщелинах сыреющего света,
чьи дудочки из полых тростников
завоют в голос об авторитетах.

Но мы с тобой не впишемся в контекст
чужих законов, брошенных небрежно!
Кузнечик мой, ты прежде – человек,
и только после – белая одежда.

Похолодало, время зим

Похолодало, время – зим
и уходящих без расплаты,
пьянящий дух неразличим
виновных и не виноватых.

Среди отчетливых дерев
мерцает узкий свет фонарный.
О, как ничтожен близкий грех,
дающий шанс любить без права!

И пусть уже не возвратить
жен юных, верующих слову,
зиме навряд ли вразумить
всех исступленных и готовых

молиться яростно листве,
отдав любви на откуп стужу...
Где каждый час благословен
бежавших из домов наружу,

за стены каменных основ:
мирского, частного, земного.
Монах читает часослов
за неимением иного

мировоззрения во тьме
и долгой ночи непорочной,
что надо так любить суметь
в час предзакатный внеурочный.

У дракона хрустящие косточки

У дракона хрустящие косточки
и блестящий огонь в волосах.
Есть порталы для доступа воздуха,
только их не отыщешь впотьмах.

Наколдуйте мне снега, пожалуйста,
бросьте сахар в заздравный стакан,
предстоит мне добраться до августа
через множество станций и стран.

Не запомнив названия строгие,
пересечь привокзальную речь.
Снега нет, говорят:
– Экология!
Снег сошел и уже не разжечь.

Только в горле першит по-осеннему,
словно эта погода навек;
или терпит свое поражение,
растерявшись у касс, человек.

Так и будет стоять неприкаянным
посреди говорливой толпы,
где припаяны намертво гаечки
и дымят паровозные лбы.

Собака воет

Собака воет, открыты окна,
пейзаж унылый, старуха-осень.
Зовет с усердием: – Хватит мокнуть,
слюна стекает с небесных десен.

Патлатый хиппи ерошит листья,
«орет на полную» Дженис Джоплин;
легальный ветер с ухмылкой лисьей
в карманах шарит, но ты все пропил.

А что осталось, на паперть бросил,
ножами резать – куда как проще!
Оскал у холода явно песий,
и под ногами земля на ощупь.

Кто коней ведет ко мне напиться

Кто коней ведет ко мне напиться,
кто в котомках тащит лебеду.
Может быть дурехою сторицей
с ведрами пустыми поутру?
Вглядываюсь в черноту колодца
и кричу гортанно в пустоту:
– Дайте мне воды напиться с донца,
выжечь, успокоить немоту.
Наполняю ведра, с коромыслом
кое-как надетым тороплюсь.
Давит горло, в небо рвется птица,
мне б ее не выпустить, боюсь!
Дивная, диковинная птица
с жарким опереньем на юру...
Пьет она из слов медвяных ситцы,
а когда напьется – я умру.


Об авторе: София Максимычева – поэт. Родилась в 1964 году в Ярославле. В детстве занималась хоровым пением, посещала художественную школу, бальные танцы, библиотеки и читальные залы. Опубликовала рассказ в журнале «Юный натуралист». Училась в техническом вузе. Работала в государственных учреждениях, освоила бухгалтерское дело, была звукооператором на радио, вела свой бизнес. Публиковалась в журналах и альманахах «Великороссъ», «Ликбез», «45-я параллель», «Белый мамонт», «Топос», «День и ночь», «Луч», «Нижний Новгород», «Эмигрантская лира», «Дальний Восток», «Казань», «Истоки», «Сибирский Парнас», «Литературный оверлок», «Ковчег», «Перископ», «Журнал ПОэтов», «Чаша круговая», «Рукопись», «Южная звезда», «Приокские зори», «Бельские просторы», «Ренессанс» (Киев), «Менестрель». Финалист конкурса «Рыбье царство» (журнал «День и ночь»). Шорт-листер конкурса «60 плюс» (журнал «Москва»). Дипломант литературного конкурса имени М. М. Пришвина «Хранители Природы». Шорт-лист Всероссийского литературного конкурса к 200-летию И. С. Тургенева «Родине поклонитесь». Финалист международного поэтического конкурса «Эмигрантская лира — 2018» (2 место). Финалист VI Международного поэтического конкурса «45-й калибр» (2018). Шорт-лист Всероссийского литературного конкурса имени Г. Каменева «Хижицы–2018». Шорт-лист VI поэтического турнира имени Игоря Царева «ПТИЦА–2018». Живет в Ярославле.

среда, 23 сентября 2026 г.

Ирина Кабачкова. Не летать бесполезно. Стихотворения

 

НЕ ЛЕТАТЬ БЕСПОЛЕЗНО

Стихотворения

БЕЛЯЕВ

И окровавлены кусты
Неспешно зреющей рябины.
А. Ахматова

Гортанней солдатских сапог морозная поступь.
Серого безнадежнее снежная бездна.
Пальцы, как четки, перебирают край простыни:
летать поздно – не летать бесполезно,
прозревать сквозь острые ключицы сада
океаны света, если солнце сломалось.
Давай просто посидим рядом. –
Пыталась понять – не понимала:
как в голодную военную мреть
распада осмысленного на доли
приходит ангел
к не умеющему умереть
Доуэлю?

Приходит, на вешалке оставляет черные крылья.
Говорит:
– Перистые, кучевые – погуляем?
Где бы мы ни были, как бы ни жили,
всегда есть свет!
Давай, – говорит Беляев.
Снимает корсет, с обрыва прыгает в гиацинтовую воду. –
Раскрываются жабры, другое дыхание.
А бедное тело –
при стечении лопочущего народу –
выбрасывает из розового и золотого на камни,
покрытые скамейками с листвой лимонной,
вчерашними газетами,
ревущими немо.
Взмахиваешь руками –
и миллионы
людей открывают в себе небо.
Рассматривают принесенные тобой жемчужины.
Засыпают братскую могилу порошей.
А мать в окошко зовет ужинать.
– Иди же, мой маленький,
мой хороший! –
Отвязываешь от аорты
Земли голубой шар. –
В город входят войска,
всматриваются в лица детей автоматчики. –
Шаркает сбившая ноги душа
не разучившегося мечтать мальчика,
слетает на пруд кленовым листом.
На краю простыни негромко постреливают.
Но Доуэля не может остановить ничто.
Доуэль вне притяжения, вне времени.


БОЖЬЕГО ЗВЕРЯ, ГОСПОДНЯ ВОЛКА

Несется на него по снегам под месяцем
великий волк, небывалый, глаза огонь.
И. Бунин

Жертвенным агнцем всегда оказываешься ты сам.
Не волчок за бочок, не лиса за леса...
Через много лет после осени
просыпаешься от толчка –
и в лицо впиваются два горящих зрачка.
Хочется выть. –
Встаешь, наливаешь чего-нибудь выпить.
Он все видит. Ты – маленький.
Бьется луна, как вымпел.
Застревает среди бровей прокуренных, облаков...
Лай собак вдалеке накрывает тоска волков.
И опять стынет осень в крике:
жарко горящий куст,
страшно встретить бога в тебе или искус
в ожидании, что клюет ежедневно печень.
Твой порыв остается неопредмечен
даже золотом и янтарем поры.
Дни несут на костры.
Ты, конечно, уедешь. –
Спросит: «Семестр пропустишь?»
Из морщин можно выткать ковер. Корпускул,
павших ангелов шорохи, желудей?
Никогда, ни за чем, ни за что, нигде
ты встаешь по ночам послушать: дышит?
В полых венах стучатся дожди, по крыше,
не до нас – не до вас – не через тысячу лет
принимая ответ.
В третий раз и в четвертый Рим
говорит: мы все догорим.
Говорит прям в сухую от страха траву: время сеять.
А не зреть, не кричать «живу!» Нам до сена
тоже недалеко.
Мчит состав в молоко. В лимб.
Ни Моисей, ни доктор
не подскажут. Рассыпал сентябрь оптом
неприятностей ворох, листву, злую морось.
Ты к рассвету Пилат. Тщательно руки моешь…
Вместо завтрака видишь – лицо живое.
Пропадают билеты, отпуск на море.
Только ложечку за дед-мороза и за меня.
Не понять?
Выраженье лица выносить за двери, утку.
Поднимаешь мысленно руку, ловя попутку,
чтобы ветер путался в пьяных звуках, травах и волосах.
Снова три на часах.
Снова темень. Не знаю, день ли, ночь ли?
Мать любая всегда остается дочкой.
Оболочки рвутся, связи, бусы, бинты.
Ты не можешь уехать. Можешь уехать ты.
Крики поезда пронимают
до самых жадных жил, до извилин.
За гардиной сияет река автомобилей.
Все б любили, раз так легко. Но любовь – это жертва.
Бог привык к сарказму, метафорам, жестам. –
И рябины горят.
И клены горят в ряд.

И горящие со мной говорят.


Об авторе: Ирина Кабачкова – поэт, филолог. Автор двух книг стихов, печаталась в различных изданиях, альманахах. Победитель конкурсов поэзии им. Рождественского, «Мой Сочи» (дважды). Полуфиналист «Золото русской литературы» (на финал не поехала), специальный приз клуба поэтов в кубке поэтов, шорт- и лонг-листы многих поэтических конкурсов («45-я Параллель», «Интерра», Волошинский и др.). Судья ряда поэтических конкурсов (таких, как «Перископ»), глава литературной лаборатории «Слово» в Сочи.

вторник, 22 сентября 2026 г.

Алина Лацинник. Печальный Твой каприз. Переводы из Натана Альтермана

 



Натан АЛЬТЕРМАН

ПЕЧАЛЬНЫЙ ТВОЙ КАПРИЗ

Стихотворения

Перевод с иврита Алины Лацинник

Натан Альтерман (1910 — 1970) — израильский поэт, драматург, журналист и переводчик. Родился в Варшаве. Во время Первой мировой войны семья Альтерманов переехала в Россию, в 1917 году Ицхак Альтерман открыл в Москве еврейские педагогические курсы (недалеко от Яузского моста). Революционные события заставили семью Альтерманов переехать в 1919 году в Киев, а вскоре в Кишинев. В 1925 году Альтерманы переезжают в Палестину, в город Тель-Авив. Несколько лет Натан учился в Сорбонне, затем отучился на агронома в сельскохозяйственном институте во Франции в городе Нанси. В 1932 году вернулся в Тель-Авив.
Первое стихотворение Альтермана было опубликовано в 1931 году. Натан Альтерман вступил в группу поэтов-модернистов во главе с Авраамом Шлёнским; последователи Шлёнского развивали в своем творчестве идеи русских и французских символистов. Альтерман написал немало стихов, которые затем были положены на музыку и вошли в репертуар эстрадных исполнителей, завоевав популярность у слушателей. Перу Альтермана принадлежат многочисленные переводы на иврит, среди которых комедии Мольера, трагедии Шекспира, баллады Бернса и многие другие шедевры мировой художественной литературы.
Собрание сочинений Альтермана в четырех томах вышло в 1961 — 1962 годах. Второе многотомное издание полного собрания сочинений увидело в свет в 1971 — 1979 годах. В 1968 году Натан Альтерман был удостоен Государственной премии Израиля в области литературы.
Сборник стихов Альтермана на русском языке был впервые издан в 1974 году в Тель-Авиве. Именем Натана Альтермана названы улицы во многих городах Израиля. В декабре 2015 года выпущена в обращение банкнота достоинством 200 новых шекелей, несущая на себе портрет Натана Альтермана и отрывки из его произведений.

Алина Лацинник – поэт, прозаик, переводчик. Живет в Израиле с 1990 г. Училась на филологическом факультете Московского педагогического института. В Израиле получила степени Бакалавра по русской литературе в Еврейском Университете в Иерусалиме и Магистра возрастной психологии в университете имени Бен Гуриона. Работает в центре детского развития в Тель-Авиве и в собственной психотерапевтической клинике. Участвовала в семинаре переводчиков поэзии Ури Цви Гринберга в Иерусалиме под руководством Игоря Бяльского.

***

Тогда мой город задрожал
и побледнел – дома, сады…
Навис над ним зеленый вал,
как предсказание беды.

Шептался тротуар, кряхтел
и продолжал неспешно течь
в сетях из щекотливых дел,
улыбок, мимолетных встреч.

Не загаси прошедших лет
осенний слабый фитилек.
Любви там не было и нет,
но был приятный вечерок!

Вернулся он к твоим дверям
со связкой вихрей грозовых
и рассадил по фонарям
цыплят пушистых золотых.

ЛЕТНЯЯ НОЧЬ

Тишина свистит на каменном просторе.
Блеск ножей в зрачках котов.
Сколько ночи! Небеса в покое.
Звезды спят в пеленках облаков.

Время льется, льется, сердце колоколом бьется.
Взмах ресниц росой, как встречей, заслонен.
Золотым хлыстом луч фонаря пройдется
по чернорабочим спинам, высветив перрон.

Летний ветер, жаркий, возбужденный,
разливаясь по плечам садов,
изрыгает кознями зелеными
пену подозренья в тайники кустов.

Устрашая землю рыканьем голодным,
город, в чьих глазищах отблеск куполов,
тает в небе, в ярости бесплодной,
дымкой каменных столбов.

ПОКА НЕ НАСТАЛА НОЧЬ

То не поезд товарный на рельсы встает,
то не песня глухая вагонов порожних –
это катится время, вперед и вперед.
Время – хрупкая ценность. Везти осторожно!

А иначе когда сможем выследить мы
затаившийся в звуках, словно тигр в камышах,
тусклый свет переулка? Гром его тишины?
Небеса, не поверишь, – так близко лежат.

Ведь когда еще, светом наполнив сердца,
выйдем, сонному шепоту мирно внимая:
перед зеркалом город поет без конца,
косу из проводов заплетая.

Это осень пустой наполняет вагон.
Это воздух из сказки в парах алкоголя.
Это ты между статуй идешь, растворен,
исцелен и отравлен древней силой покоя.

Лишь когда мы наполнимся стужей с полей –
приоткроются створки ворот,
и, как стража с мечами,
ночь свой факел зажжет,
в замок улиц ночных переход освещая.

ЛУНА

В ночь золотой луны привычный мир – как новый.
Зловещи небеса
без птичьей суеты.
Мой город, тонущий в рыданиях, сверчковый,
глядит в окно, что приоткрыла ты.

Увидишь: жаждет путника дорога,
пронзает кипарис
копьем луну…
Я с трепетом спрошу: «Как их дела?» – у Бога,
вопросом нарушая тишину.

Вода глядит на нас. Мир кажется моложе.
В рубиновых серьгах
спокоен кипарис.
Из сердца моего не вырвешь Ты, о Боже,
прекрасный и печальный Твой каприз.

Марина Марьяшина. Несмолкающий хор. Стихотворения

 

НЕСМОЛКАЮЩИЙ ХОР

Стихотворения

***

Посмотри, Одиссей,
для чего ты свой город оставил:
из родни-то из всей
только скрип оборвавшихся ставен,

а в Москву с февраля
жизнь придет, будто пьяная драка,
и руно фонаря
вырвет лица любимых из мрака,

не тебя, дорогой,
это память на кадре зависла,
грязный снег под ногой –
будто прихоть пройдохи-сновидца,

на Итаке с тех пор,
как уехал, ветра не стихали:
несмолкающий хор,
окликающий бездну стихами,

я сшиваю строку
точно так, как сибирские зэчки
шьют пальто на меху
аргонавтам, не слазящим с печки,

но не там и не здесь
нет, не будет покоя, однако,
будет сонная смесь,
где Москва, и Сибирь, и Итака –

одуревший ландшафт,
и по сну ты гуляешь, как сталкер,
а за кадром блажат:
«что полезного сделал и стал кем?»

но, как чудо, из рва
целит в спину снежком Навсикая…
прорастает трава
и березы шумят, не смолкая.

***

Птицы поют на ветру. Александровский сад
выдохом яблони пахнет. Вернуться назад
или скользнуть, как фонарик, из рук дурака,
в летнюю ночь, для которой заря далека.
Чудно и страшно, но люди на свете живут,
знают, как жить, и распасться, и встроиться в жгут,
что выпадает, как тьма, и впадает в метро,
остановиться, в сторонку уйти? Но смело,
как по инерции. Тело большое несет
ниже и ниже под землю, под грохот высот
каменных сводов, где свод не достать голу-бой…
Выцветший Ленин, крестьянка с отвисшей губой,
парень в цветастой панамке, девчонка с котом,
все это я не запомню, конечно, потом,
просто доеду до дома и в сон упаду,
желтым фонариком плавать в оконном пруду.

***

Марии Тютьминой

Молчит Мария. Рыба спит в реке.
Собаку вдоль реки на поводке
с утра пораньше прогуляться тащит.
И сквозь Марию время так сквозяще,
как форточка на зимнем сквозняке.
Сквозь голову ее летят машины,
деревья, птицы, речка, облака,
собака, что сорвалась с поводка,
и детский мячик во дворе московском.
Друг другу мы ни пишем ни строки,
она не отвечает на звонки,
а я сижу в молчанье этом скотском
и только жду, что птичка запоет,
молчания расклевывая лед.
и будет лето, парк, ее собака,
и облако, как белая рубаха,
над головами тихо проплывет.

***

Может, ставится день на повтор,
или явь на ремки покромсали?
Я встаю, отправляюсь во двор,
на ветру подышать голосами.

Я иду, как заправский ходок,
я смотрю на прохожих, но что в них?
Ест мужчина картонный хот-дог,
мяч пинает резиновый школьник,

и бумажные птички фить-фить
червяков достают запятые.
Кто помрет, говорят, не винить.
Все-то умные, все занятые.

Оживем ли? Такой кавардак
не проходится в жизненной школе.
Постоим-подымим. Как-то так.
Ты возьми меня за руку, что ли.


Об авторе: Марина Марьяшина – поэт, прозаик, критик. Главный редактор литературного журнала «Альдебаран», член СПР. Родилась в городе Муравленко, ЯНАО. Окончила Литературный институт имени А.М. Горького. Победитель IX Всероссийского конкурса молодых поэтов «Зеленый листок» (2025), финалист премии «Лицей» (2025). Печаталась в журналах «Знамя», «Дон», «День и ночь», «Формаслов» и др. Автор книги стихов «Помимо зрения» (Москва, Издательство СТиХИ, 2024). Живет в Москве.

Вера Дорошина. Хроники отсутствия. Стихотворения

 

ХРОНИКИ ОТСУТСТВИЯ

Стихотворения

Кораблики

Как пускали кораблики по ручью –
в клетку-линейку черновики,
в марте, апреле, что ли.
Нет еще ран, и ранцы в руках легки,
класс второй или третий,
крестики-нолики, да, вничью,
солнце и жвачка кажутся навсегда.
Я оттуда тебе стучу –
из-под талого льда
на задворках школы,
там, где мы еще дети.

А лет через сорок они всплывут –
корабли из ногтей мертвецов.
Просто вскроется лед
ненадолго, чтобы опять застыть.
Промелькнут как будто бы наяву
те же крестики-но...
В них мое ли, твое лицо
проступает из мерзлоты
и прощальный привет шлет.

Бальдр, отвернись,
не смотри эти сны,
переключи канал
на программу «Время».
Зачем нам знать,
что в меркнущем свете фар
паруса поднимает в ночи Нагльфар
и глядят с тоской мастера Хельхейма.

Хроники отсутствия

Чья это речь структурирует тишину,
вплетается в узор на окне,
чьей фотокамеры затвор
начинает отсчет небытию,
пока еловые лапы крадут пространство
комнаты в доме, которого нет полвека?
О, эти трогательные хроники отсутствия
в складках на мамином платье,
где в рождественском полумраке
мы смеемся, разглядывая
свои отражения в стеклянных шарах,
и страха нет.

Артефакт из 90-х

Вот и ты артефакт эпохи
из морока девяностых.
Все не так уж и плохо, не так и плохо, –
как досматривать сон, что всегда не доспан,
не досыпан сахар в стакан вагонный,
чайной ложечки звон стреножен,
перегоны, сплошь перегоны,
и закат в недопитках чая,
и случайной тенью прошита кожа
между прочим и между прошлым,
дозвониться в которое невозможно,
и по кругу летает та птичья стая.

Царапины

Кто мне расскажет,
что процарапано здесь,
на этой поверхности
пахнущей нефтью пластинки?
Какие хрупкие рытвинки,
линии музыки, жизни ли –
летящие в ночь паутинки.
Замуровали на книжной полке
и даже душу не вынули.
Из всех дорожек,
спрятанных в тишине,
мне дороже те,
по которым царапины поперек,
потому что кажется,
это бог,
а не сломанная иголка,
пробежал.
Но музыки не услышать.
Жаль.

Орехотворка

Я хочу стать маленькой орехотворкой,
крылатой и цепкой,
у империи на задворках,
в глухом лесу,
чтобы румяные, цвета рассвета,
яблоки вызревали
на этих дубовых, корявых
тронутых ржавью сентябрьской листах,
чтобы слово рождалось
на ветру, на весу, на весах
из чернильных моих орешков
вперемежку с вишневой смолой.
Я хочу из дома взлететь домой.

Повестка

Говоришь – изумруд превращаешь в хром,
в хронотопе хоронишь вчерашний ветер,
а стихают слова – и видишь, как между строк
ветивер увядает и быстро взрослеют дети,

города донашивают дома
деревянные – сходни от века к веку,
снова исподнее платье роняет май
на асфальт, как будто тебе повестку

время вручает – и знаешь: не откосить
от молчания – родины всех просодий.
И покой приходит. Как Господа не проси
об отсрочке – безмолвствует сад Господень.

понедельник, 13 июля 2026 г.

Жанна Баскакова. Египетские дни. Стихотворения

 

ЕГИПЕТСКИЕ ДНИ

Стихотворения

***

Только тонкое стекло нас разделяет,
Приложу ладонь.
Черно-белыми пугливыми отрезками
Ломаными линиями из неона,
Фиолетовыми неправильными
Параллелипипедами,
Лимонными ромбами,
Овальной радугой –
Рыбки лодку-батикаф сопровождают –
Свита любопытных королей
Красного моря.

***

Синие огнедышащие драконы
Ползут по твоим ногам,
Извиваясь при каждом шаге.
Змеи укутывают руки,
Их языки сплетаются на пальцах
Блестящими кольцами.

Лица аниме раскиданы по плечам,
Кривляясь вертикальным ртом,
Гипертрофированными глазами клоуна,
Плачут, смеются, когда ты куришь
И ругаешься с соседями по лежаку на пляже,
Стряхивая пепел на песок.

Невидимые луки выпустили красные стрелы
По спине и пояснице,
Но это не похоже на любовь.

Какие тату жалят тебя изнутри?

***

Вот профили,
знакомые со школьных учебников,
Заглядывают в глаза друг другу:
Хатшепсут и Тутмос II,
Аменхотеп III и Тийя,
Тотенхамон и Анхесенамон, Эхнатон,
Клеопатра.

Скулы Нефертиты стали утесами,
Высокий лоб – отвесной скалой.
Жезл Рамзеса II – коллонет
Войн и побед.
Камнепадом раскрошилась рука Мина,
Но силы не отнять.
Вьется стебель лотоса трещинами ущелий,
Капюшон раскрывает кобра,
Взбивая пыль пустыни.

Амон-Ра по-прежнему правит,
Испепеляя,
Но Нил силен и зелен,
И берега скрепляет сахарный тростник –
Уткам и цаплям найдется корм.

Глаз Гора зорок,
Сквозит по выступам
Гранита и гнейсов
Немногословной палитры: охра, сепия.

Сидят на горных тронах фараоны,
Следят за движением
Ползущих автобусов-скарабеев.
Теплое стекло окна как в музее
Над свитком папируса.
Ладонью прочитаю,
О чем молчат профили
По дороге от Карнакского храма
В отель.

Анкх.

***

Большие города
Проплывают под холодным окном –
Прямо под нами морская звезда
Воздух хватает ртом,
Щупальца растянув.

Хвост электрического ската
Притаился в волнах дорог,
Мантию подобрав,
Пятнами смимикрировав.
Слабый пускает ток.

Вертикальный плавник акулы
Тянется вдоль побережья
Полукруги жабр –
Улицы, улочки.

Проступает коралловый риф
Небоскребами, высотками,
Сигналя красными огоньками:
«Воздух, воздух,
Я земля».

Море людей,
Море.


Об авторе: Жанна Баскакова – поэтесса. Родилась в Санкт-Петербурге. Закончила Санкт-Петербургский государственный университет, факультет философии, а позже факультет социальной психологии. Училась в США, New School University/Milano Graduate School, и Швеции, Nordic School of Public Health, по программе Магистр общественного здоровья. В настоящее время живет и работает в Москве. Публиковалась в журнале «Легенда», журнале «Четырехлистник», альманахе «Менестрель». Финалист фестиваля одного стихотворения «Фэст». Автор сборника стихотворений «Тогда дзен» (Волгоград, 2024).

понедельник, 15 июня 2026 г.

Галина Щербова. Живя навзрыд. Рецензия на сборник стихов Эда Побужанского "Агент неба"

 


Галина ЩЕРБОВА

ЖИВЯ НАВЗРЫД


Эд Побужанский «Агент неба» Пятая книга стихов (Москва, «Образ», 2020)


Когда имя поэта на слуху, его очередная книга неизбежно привлекает внимание, появляются отклики. Книга одна, а читают ее разные поэты, и отклики получаются разные. Каждый читает по-своему, то есть отклик – не только оценка особенностей новой поэтической книги, но и отраженный в ней портрет рецензента. Чем меньше он заметен, тем более общей и безликой будет характеристика книги. Все-таки осмысление искусства идет исключительно через личное восприятие, личный опыт.
Если начать с названия, то вот так сразу: «Агент неба». И задумываешься, еще не раскрывая книги, не выясняя, из какого стихотворения с каким сюжетом пришло название. Смысл его сложен. По общепринятому мнению от неба, когда речь идет не о природных стихиях, а о высших материях, приходит все лучшее, светлое, утешение и поддержка. Следовательно, агентом неба должен быть некто дарующий добро и созидательные силы. Однако само понятие «агент» содержит в себе зерно подозрительности, какой-то шпионский выверт, закрепленный устойчивым словосочетанием «тайный агент». А тайный агент неба невольно представляется уже в некоторой степени лазутчиком, высматривающим, выслеживающим, мотающим на ус. Название заставляет насторожиться. Правда, в оформлении обложки присутствует ангел, но и здесь странность: ангела несет на себе поэт, сорящий стихами и устремляющийся к небу. Сложность смыслов сохраняется. Надо открыть книгу.
Первое же стихотворение «Ангел» отчасти проясняет картину. Да, это ангел: «Но я же твой ангел, я агент неба», – говорит он, оправдываясь в своей неподготовленности и слабости, и надеется только на человека, то есть на ту единственную реальную силу, которая, по его убеждению, способна вознести их обоих до небес. Ангел, агент неба, предстает здесь растерянным, беспомощным, полностью зависимым от жителя земли. Парадокс, курьез. Если автор дал такое название целой книге, значит, он готовит читателя к новым курьезам, к неким трюкам высшего пилотажа. Остается только положиться на его решимость и уверенность в себе, как это сделал ангел.
Небо упоминается в книге многократно. Оно не отпускает внимание автора. Присутствует и как самостоятельная стихия: «…Небо – ночной экран / В пикселях битых / Звезд…» (Небо), и как место жительства Его: «Он есть. / Он здесь и в небесах. / И до, и днесь, и после» (Пасха). С небом ведется диалог, иногда мучительный: «Как низко сегодня небо! / Как близко оно от земли!» (Мольба), иногда лихой: «Бац! – а Главный по пиитам / Мне письмо прислал с небес» (Муха). Небо дорого автору как поэтический образ: «В театре как в самолете: / … / Занавес к небу! / Взлетаем!» (В театре) или «Нам небо впитается в поры / Как масло лавандовых трав» (Шкаф). Но небо и вершитель судьбы: «Не ославиться, Боже, сподобь! / И все ближе, и громче, и резче / Барабана небесного дробь…» (Барабан). Однако какой бы ни велся диалог, главное в соприкосновении с небом – вслушивание и ожидание. «А люди смотрят в небо чуждо / И ждут, когда незримый Пастырь / Предъявит истинное чудо…» (Пастырь).
С первых страниц обращает на себя внимание склонность поэта к темам реальной жизни, столкновениям и преткновениям, которые случаются за ежедневными занятиями дома, в транспорте, на улице. Такие темы позволяют обрабатывать себя достаточно брутально, иногда с сарказмом, нередки примеры, когда автор с юмором оценивает обстоятельства, в которых оказался.

«Поэт в больнице больше не поэт…»

(Капели)

…Тяжелые воды беды
Затянуты тиною черной,
И я, как буек, из воды
Торчал головою никчемной.
Но был я внезапно спасен…

(Подлодка)

…А я стою на поле брани –
Один, потерянный, как еж
Противотанковый в тумане.

(Танки)


Первый раздел сборника, «Небесный барабан», включает преимущественно стихи, посвященные поэзии, поэтическому творчеству, которые, как это ни удивительно, в большинстве своем шутливые или ироничные. По мере углубления в книгу нота иронии звучит все последовательней, порой она вклинивается и в лирические темы. Стихотворение «Книга» начато в духе частушки, разухабистыми словами и строками, а заканчивается захватывающей воображение картиной, где к могильному камню поэта «…словно дикая птица, / Одинокая книга летит».
Ироничная манера письма переходит и во второй раздел книги, «Третий глаз», подтверждая первоначальное предположение, что ироничный взгляд – авторский прием. Все больше обращают на себя внимание строки, которые понижают напряжение наблюдения или умозаключения. Стихи имеют как бы двойное дно: глубокая идея или мысль завуалированы насмешкой.
Но вдруг стихотворение «Набат». Пелатон иронических стихов остается далеко позади. Шуточная шелуха опадает.

…Выйду утром, –
нагонит, возьмет за нутро
Поминальный набат колокольный.

И захочется вдруг возвратиться назад
И прощенья молить Христа ради
Только лишь потому,
что такой же набат
Слышал мой безымянный прапрадед.

Неравномерность стихов, смешение иронической и классической линии постепенно приводит к мысли, что стихи Эда Побужанского все же следуют классической традиции, хотя это следование сознательно завуалировано. В качестве камуфляжа используется бравада, поза, вызов, сленг, обыгрывание известных цитат, неожиданные словосочетания. С какой целью предпринят такой ход, – может быть, как ответ на запрос окружающей среды, массовой культуры, требующей шагать с ней в ногу, откликаться острее, смешнее, изобретательнее? А может быть, все гораздо сложней, – внешняя поза вызвана протестом против сравнения с классиками, с учителями, например, с фундаментальным и непререкаемым Юрием Кузнецовым, в семинаре которого Эд Побужанский занимался на Высших литературных курсах при Литературном институте им. А.М. Горького? Действительно, что более подвигает к самосовершенствованию, к вырабатыванию своего авторского лица, как не творческий спор с учителем? Не на словах, а в работах, в стихах?
Взять хотя бы стихи с одинаковым названием «Муха», которые есть у обоих поэтов. Между датами написания первого и второго 39 лет. Специально или нет Эд Побужанский назвал свое стихотворение так же, как Кузнецов? Ведь не знать о таком стихотворении своего учителя не мог. В любом случае существование двух одноименных стихотворений учителя и ученика обращает на себя внимание, не может быть случайностью. И если в стихотворении Кузнецова – способный раскрыться в полноценную драму философский диалог с посланницей небес, с посредницей между человеком и Богом:

…И поймал в молодецкий кулак
Со двора залетевшую муху.

— Отпусти, — зазвенела она, —
Я летала во все времена,
Я всегда что-нибудь задевала.
Я у дремлющей Парки в руках
Нить твою задевала впотьмах,
И она смертный стон издавала. …

то у Побужанского соотношение фигур то же – человек и муха как посланница Бога, но из этих фигур выстроена энергичная залихватская комедия, фактически пародия на Кузнецова:

…Не кружи над ухом, муха,
Не буди в такую рань. …

…Бац, а Главный по пиитам
Мне письмо прислал с небес.

Пишет Он: «Не кисни духом,
Жизнь твоя – и грех, и смех!
Рассмеши меня…» А муха –
Просто точка в том письме.

Оба стихотворения совершенно независимы, но никакими ухищрениями не удастся понизить статус стихотворения Кузнецова, и никакими силами не удастся сохранить во временах другую «Муху», разве что именно как пародию, привязанную к исходному стихотворению. Она лишь позабавит – «рассмешит», но повода задуматься не даст, – не предусмотрено жанром.
Поэты необычайно ранимы. Стихи – это сам поэт, ничем не защищенный, разве что маской неуязвимости. Эд Побужанский упрятал самое сокровенное и трепетное в глубину книги, оградив частоколом крепких солдат с теми еще ухватками. Практически все серьезные стихи разместились в третьем и четвертом разделах книги: «Неостывшие угли» и «Непорочные связи» соответственно. Жизнеутверждающее стихотворение «Шкаф». Печальное стихотворение «Сын». Стихотворение «Мюсли» завершается двумя короткими строками, между которыми залегло одиночество: «Мысли горьки. / Мюсли с горкой». Стихотворение «Кино» рисует жизненный путь как киносеанс, где поразительно точно обыгрываются «выход» и «выдох».

…И ты сидишь — и нем, и глух,
Но не показываешь вида.
И где-то светится в углу
Табличка «Выход» или «Выдох».

Примечательно, что и все верлибры книги звучат искренними признаниями. Голос поэта спокоен, ровен. Здесь возникает вопрос, почему верлибры исключают возможность шутить и глумиться? Вероятно, в рифмованных стихах больше упругой неуязвимости за счет складной рифмы, пружинистого ритма, что позволяет жонглировать словами и катапультироваться в область игры. Верлибр же требует отбора по сути.

Каждый недавно умерший
получает право
на один короткий звонок –
чтобы только сказать,
что с ним все в порядке. …

(Звонок)

Вынос мусора мозга
лучше заказывать на вечер…

(Бессонница)

Пятый раздел, «Пицца счастья», оправдывая вызывающе смелое название, снова возвращает к иронической манере в описании каждодневных проблем, с их трагикомической окраской. В целом, эти стихи располагают к себе жизнелюбием, позитивностью, способностью увидеть хорошее в малом или даже в не таком уж хорошем.

…Мы те, кого мы любим,
Какие видим знаки.
Собаки – тоже люди,
А люди – не собаки.

(Знаки)

Выбор для рецензирования книги «Агент неба» не случаен. Книга получена в дар от автора в день знакомства с ним, обозначена как экземпляр № 115. По мере развития контакта Эдуард Побужанский постепенно раскрывался уже в роли основателя издательства «Образ», главного редактора, инициатора премий издательства, его менеджера и популяризатора, а главное, неутомимого и последовательного воспитателя литераторов, готовящих рукописи. Такая пристальная забота о выходном продукте вызывает большое уважение.
Книга качественно выполнена, эффектно названа, элегантно оформлена, имеет изящный поэтический размер. Все стихи с названиями – это говорит об упорядоченности мысли, пристальной фиксации замысла. Под каждым стихотворением точная дата его рождения, указывающая на уважение автора к этому важному моменту. Стихам предшествует профессионально выполненное предисловие Николая Переяслова, что весьма усложнило задачу следующего рецензента. Кроме того, имеются и другие обстоятельные рецензии на книгу. Приходится искать новые точки обзора, избегать дублирования как возникающих соображений, так и отбираемых авторских цитат. Но, к счастью, предложенный материал обнаруживает в этом плане большой потенциал и щедро предлагает пищу для размышлений. Особенностью именно этого поэта является, в первую очередь, способность извлекать поэтические зерна из, казалось бы, простейших, даже намеренно заземленных тем. В одних случаях, если итоговый вывод дает внезапный оригинальный ход, стихи предстают ироническими, в других, где шутки в сторону, – философскими.
Книга сознательно скомпонована с прицелом на читателей с разными способностями, с разной усидчивостью. Нетерпеливый ограничится первыми страницами, потом посмотрит в конец, его позабавят иронические стихи, и он на этом остановится. Потому что у иронической поэзии есть одна непреодолимая особенность – все ее произведения имеют одно настроение. И если книга собрана исключительно из иронических стихов, она быстро становится скучна. В то же время будет скучна и книга, составленная из стихов без тени улыбки. Ведь смешное всегда присутствует в жизни, даже в самые ее суровые минуты, и является пронзительным контрастом, очерчивающим истинную глубину трагизма.
Пытливый опытный читатель преодолеет защитные ловушки автора и выйдет в кущи лирики, где тоже немало остроумных оборотов и точно подмеченных забавных черточек бытия, отношений между людьми, но каждое стихотворение имеет свое индивидуальное настроение, в котором резонируют боль, радость, забота, нежность, озадаченность, раскаяние, сожаление, надежда, любовь, смерть. Поэзия работает только с настроением. Она строит свои конструкции так, чтобы тот, кто оказался в их власти, проникся бы тем же настроением, которое побудило поэта написать стихотворение. И немало стихов из книги «Агент неба» показывают, что ее автор владеет этим секретом.
И тут возникает неожиданный, хотя и очевидный, вывод: авторское лицо Эда Побужанского гораздо значительнее основного массива стихов, собранных в книге и отдающих дань настоящему мгновению, моде, запросам массового читателя – внешней атрибутике. Вдруг становится абсолютно ясно, что автор знает истину, но до поры до времени не обнажает ее. «Агент неба» – качественно проведенная пристрелка к замыслам нового уровня, умелый вираж в молчаливом диалоге с мастерами. Лучшие стихи Эда Побужанского, стряхивая все случайное и несущественное, заявляют о любви и смерти, о «жизни навзрыд» и тем самым встают вровень с именами, делающими честь русской поэзии.

Чека

Ты ждешь ее, живя навзрыд,
Зовешь ее горбатой,
А смерть внутри тебя –
как взрыв
Уже внутри гранаты.

Как сердца стук, как тремор рук,
Она в тебе – под кожей,
Тебя –
и целый мир вокруг! –
Готова уничтожить.

И ты живешь, живешь, пока
Судьбой не вынута чека.

Игорь Федоровский. Неизлечимое детство. Стихотворения

  Игорь ФЕДОРОВСКИЙ НЕИЗЛЕЧИМОЕ ДЕТСТВО Стихотворения НЕИЗЛЕЧИМОЕ ДЕТСТВО Папа приехал! А что умирать, не сказали. Он просто вошёл, как всег...