Ксения ДРАГУНСКАЯ
ЧЁРНЫЙ ИЛИ ЗЕЛЁНЫЙ
В деревне Логово – церковь рубленая, жёлтые толстые брёвна, стоит на месте
старой каменной, снесённой в шестидесятые, прямо на берегу огромного озера.
Два шага – и камыши, в камышах
рыбацкие тропки, лодочки ждут хозяев,
толкаются, подталкивают друг друга, как
будто подзадоривают, какая первой уйдёт в
озеро.
На церковном дворе много цветов,
детская площадка с качелями и песочницей,
в глубине двора – старые липы и дом батюшки с полукруглым чердачным окном.
Сейчас там, под липами, визжит пила и стучат молотки, батюшка и два доброхота из
местных мастерят большой стол. На днях
обещал быть владыка со свитой, надо всех
усадить.
К церковным воротам подруливает
«Рено» типа «Сандеро» калужской сборки.
Во двор, в цветы, липы и визг пилы входят
двое – рослый дядька в бандане и мелкая
тётя в панамке. Обоим крепко за пятьдесят.
Дядька орёл, красавец – нагловатые светлые
глаза, шрам на щеке, кривой перебитый
нос… В тётеньке есть что-то мартышачье –
грустный взгляд, носик бананчиком и зубки
вперёд.
Они отрывают батюшку от трудов.
– Нам бы обвенчаться.
– Похвальное намерение, – батюшка
улыбается.
В этом молодом священнике прекрасно всё – каштановые волосы, чистая
белая кожа, янтарные глаза, рыжая бородища, тельняшка, татуировка «ДМБ 2002» на
крепком предплечье.
– Люблю венчать, – признаётся он.
Ему уже мерещится застолье, уж всяко повеселее, чем с владыкой, хорошее угощение (номерок на машине столичный, батюшка всё приметил), приятные разговоры с
культурными людьми и пакет гостинцев, передаваемый новобрачными батюшке на
прощанье.
– Ну что, когда? Давайте в следующую
субботу? Сперва приходите на исповедь, а
после службы проведу с вами беседу для
вступающих в христианский брак, так положено, и в добрый час. Свидетельство из загса
не забудьте прихватить. Или копию.
Бандана и панамка переглядываются.
– Нема, – разводит руками бандана.
– Утрачено? Надо восстановить. Этот
документ должен быть в вашем семейном
архиве. Постарайтесь побыстрее восстановить, и всё сделаем.
– Отродясь у нас такой бумаги не было, – признаётся дядька.
– Проблема, – говорит батюшка. –
Сейчас с этим строго. Без загса – никак.
Бандана и панамка приуныли.
– Вы давно вместе?
– Ой… - дядька махнул рукой, дескать,
вечность.
– Детишек сколько? – деловито спросил батюшка.
Панамка захихкала, а дядька удивился:
– Откуда?
– Я вас не понимаю, – нахмурился батюшка.
– Маня, иди погуляй, – велел дядька.
Она уселась на детские качели, раскачивалась и смотрела, как рыбаки возятся в
лодках.
Дядька между тем заговорил тихо,
сбивчиво и эмоционально.
– Они в сталинке жили, а мы через
двор, в бараке. Уж не помню, почему у них в
гостях оказался. В первом классе дело было.
У неё папа инженер-конструктор, мама библиотекарша… Дома чисто, тихо… А у меня
батя грузчик в угловом, калдырь, гонял нас
почём зря… Социальная, короче, пропасть.
Бездна! И вот родители её, они меня с первого класса, как родного. И обедом накормят, и уроки проверят. Михал Абрамыч, Бела Лазаревна… Если при мне кто против
жидов что вякнет, я сразу – в торец. Благодарен потому что. Человеком только через
их доброту и стал. Это ж Бела Лазаревна
первая заметила, что я с деревяшками возиться люблю. Спрофориентировала в ПТУ
краснодеревщиков. И работа по душе, и всегда при дензнаках. Кстати, если что, – я из
икейской табуретки стульчик времён Александра Третьего скомстролю, комар носа не
подточит, это как два пальца…. Дурим лохов
богатых, конечно, грешные… Вот, значит.
Ну, так и дружим. От шпаны её защищал.
Как брат. И она – как сестрёнка.
Батюшка терпеливо слушает.
Панамка тем временем безмятежно
качается на детских качелях и перекликается с рыбаками:
– Дядь Петь! А линь в этом году хорошо идёт? А язь? А лещ? Идёт лещ? А
Эсокс Луциус? А Сардиниус Эрострофталамус?
– Вы меня запутали, – говорит батюшка. – Брат, сестрёнка… Венчание… Не
пойму… Вы семья или нет? Вы женаты?
– Я? А то! Много раз, и всё удачно. У
трудового народа как положено – пришёл с
армии, женись, а то, может, у тебя дефект
какой… Я на Раюхе с третьего подъезда женился, у нас Катюха с Андрюхой… Потом
Ольгуня была, там Настёна у меня… Красавица… Жеральдина ещё, с пятой подстанции, но с ней так жил, без расписки, чтобы
паспорт не марать…
– Но я правильно понимаю, что сейчас вы состоите в гражданском браке с… (кивает в сторону качелей)
– Нет, мы не состоим. Мы по жизни
дружим. Её тоже помотало, пообжигалась
девчонка, и по Америкам с Израилями жила, и то и сё, а потом вернулась, на всё плюнула и тут дом купила. А что? Рыбалка,
лес... Огород развели, сад от старых хозяев
остался… Живи да радуйся.
– Понятно. То есть понятного как раз
маловато. Эта ваша школьная подруга не
является вашей фактической женой.
Дядька смеётся от души, как будто батюшка хорошо пошутил.
– Да на чём тут жениться-то? Жена,
она должна быть… Как селёдка! Толстая и
нежная! Чтоб слюнки текли, как глянешь. А
это что? Стебелёк мой в красной косынке…
Да я-то мужик здоровый, мне иной раз до
того охота... Грешным делом за бока её однажды по-хозяйски взял, так она прямо
взмолилась – «Володя, не будем портить
отношения». Точняги ведь! Не будем портить отношения!
ПАУЗА.
Янтарные глаза батюшки становятся
очень большими и сердитыми.
– Послушайте, вы Евангелие читали?
Что муж и жена – единая плоть, вот это вот?
Тех, кто не исполняет супружеские обязанности, от причастия положено отлучать. Вы
как себе это представляете? Вот допустим,
гипотетически, вы обвенчаетесь с подругой
детства, с которой у вас чисто дружеские отношения, а как вы, извините за прямоту,
нужду справлять будете? Бегать, что ли, по
этим Раюхам с Ольгухами?
– Как-нибудь урегулируем, – бубнит
дядька. – Господь управит.
– Дикость какая! У вас каша в голове.
Значит, или вы будете жить как муж с женой, зарегистрируетесь в загсе, прочтёте
Евангелие, после этого я вас обвенчаю, или
перестаньте голову морочить.
– Нет, как муж с женой – это даже не
уговаривайте. Всё под откос пойдёт через
полчаса, спасибо, знаем, плавали, я трёх жён
ухайдокал, а может, они меня… Раюха, Ольгуня, Жеральдина ещё с пятой подстанции…
Как вспомнишь, так вздрогнешь… А тут –
человеческие отношения. Доверие. Взаимопонимание. Поддержка.
Батюшка молчит, и дядька смотрит
на него.
– Не греет вас дружба русского и еврейского народов, – понимает он. – Что-то не
рады вы, как я погляжу.
У батюшки зашумело в голове.
– Радует! Очень радует! Вы с первого
класса дружили с девочкой, её родители
поддерживали вас, подростка из трудной
семьи, вы пронесли эту дружбу и благодарность через всю жизнь, это прекрасно, это
очень позитивно, я про вас на проповеди
расскажу. Но друзей не венчают!!! Это невозможно. Это бред. Какого лешего вам с
ней венчаться???
Дядька не понимает, как батюшка не
понимает.
– Так помирать скоро. У неё никого, и
я один как сыч. А Маргарита Ивановна с
восьмого дома, дачница с Питера, говорит,
кто не венчался, тот на том свете не встретится. Она врать не станет, она доктор физико-математических наук. Что ж, мне на том
свете чаю будет не с кем попить.
«Маргарита Ивановна… Высокая старуха, на службу приходит в тренировочном
костюме… Ну, бабка, схлопочешь ты у меня…»
Батюшка садится на скамейку.
– Почему вы так уверены, что на том
свете будет чай? – устало и грустно спрашивает он, и в нагловатых светлых глазах его
собеседника тоже появляются растерянность
и грусть.
На том берегу озера началась дискотека, и простенькая, попсовая песенка казалась издалека задумчивой и красивой…
– Вот что, – решает батюшка. – На
днях нас посетит владыка, архимандрит Серафим. Будет проповедь и беседа со всеми
желающими. Вопросы и ответы. Обязательно приходите и расскажите обо всех ваших
проблемах… Про жён ваших… Про эту дружбу школьную… Уверен, что владыка посоветует вам что-нибудь хорошее.
– Он не монах часом? – настораживается дядька.
– Разумеется. Чтобы достичь такого
высокого сана, надо смолоду принять постриг, – терпеливо разъяснил батюшка.
– Это монах, что ли, приедет население обучать, как мужикам с бабами жить?
Интересный случай…
Батюшка встаёт. Разговор окончен.
Дядька смотрит на него.
– Отец Антоний… Может, договоримся? Тебе крышу крыть надо. У тебя таинства,
благодати, а у меня дензнаки. Я не жадный.
Договоримся, а?
– Буду рад видеть вас и вашу подругу
детства на службе, – с достоинством отвечает
батюшка.
Плещется о лодочки озёрная вода,
солнце собирается спрятаться за леса на том
берегу.
– Маня, валим, – командует дядька, и
она спрыгивает с качелей, как воробей.
Батюшка смотрит, как удаляется, покачиваясь на колдобинах, автомобиль, и
думает об этих двоих – почти что стариках,
стареющих детях, одиноких, льнущих друг к
другу… А может, такая вот дружба – это и
есть настоящая любовь? Батюшка думает
про безбожие, про наивную народную веру,
про страх смерти. Он бы ещё долго так стоял,
смотрел на озеро и думал про всякое…
Но к нему по тропинке спешит матушка:
– Так, Антон… Это долго будет продолжаться? Ты вообще на часы смотришь?
Куда ты исчез? Вы потом полночи молотками долбачить будете? Дорогой мой, да у тебя
столбняк, что ли?
– Извини, задумался, – виноватится
батюшка и плетётся за ней.
Семья, ничего не попишешь. Муж да
убоится жены своей.
Вечером в этих краях долго светло.
Поднимается туман от озёр и полей. Засыпает земля, многострадальная, истерзанная
нашествиями иноплеменных, напитанная
кровью солдат, великая и кроткая.
Допоздна работает лавочка, где хозяйкой жена участкового, мужики толкутся
на ступеньках. Краснодеревщик выходит с
покупками, ручкается со знакомыми.
– Слышь, Мань, что у магаза толкуют, – радостно говорит он, входя в избу с
четвертинкой и пряниками. – В Каменно
попа прислали, храм поднимать.
– Вертолётом забросили? – удивляется Маня. – Там дорог нет.
– То-то и оно, – радуется дядька. –
Дорог нет, живут полторы старухи, нищета,
голяк, а у попа малых ребят полный дом.
Мы ему матпомощь оформим, если наш вопрос решит аккуратно. Вот завтра прямо и
подкатим.
– Как подкатим-то? Туда и вездеходом не долезешь…
– С озера подойдём! С утряка пойду,
с Харитоновым про моторку договорюсь. А?
Ловко придумал?
Он протягивает ей руку, она шлёпает
по его широкой ладони маленькой лапкой и
смотрит на него с восхищением.
Уломают попа. Будет, будет с кем на
том свете чаю попить.
ВАРЕЖКИ
Держи, это тебе
У одного человека был любимый человек. Только они очень редко виделись,
что, кстати, полезно для сохранения любимости. А то мало ли … Да, да, гомеопатические дозы и астрономические расстояния
даже очень способствуют.
Жили эти двое в одном очень большом городе и иногда встречались на мероприятиях, так как работали на такой работе,
где узок круг, а слой тонок, и все друг друга
знают. Встречаясь, они быстро по-дружески
расцеловывались и шли дальше жить каждый своё, но один всегда знал, что другой –
его любимый человек, а другой называл одного и вслух и мысленно драгоценным человеком.
Если спросить их, с чего всё началось,
то они изо всех сил станут делать вид, что
напрочь не помнят морозную предновогоднюю мглу, канун праздника, толпы народу
на украшенных улицах. И Любимый Человек не вспомнит, что за компанию с приятелем заскочил на минуту что-то передать в
квартиру, где Драгоценный Человек праздновал наступающий новый год с друзьями,
и вокруг куча общих знакомых, и все тут же
стали брататься, выпивать и закусывать, гомонить, а потом вдруг ЛЧ обнаружил, что
они сидят с ДЧ вдвоём на кухне, тесно
прильнув друг к другу и шепчутся, хотя никого нет, ни на кухне, ни в квартире, они одни и шёпотом говорят про какую-то ерунду –
ЛЧ рассказывает, как в детстве играл в хоккей и отморозил ухо, а ДЧ про грибы и землянику в берёзовом лесу, а на часах уже без
четверти час ночи и метро закрывается.
Тогда ЛЧ обнял ДЧ и сказал, что второго января они обязательно увидятся. И
пока бежал до метро и ехал один в вагоне,
чувствовал, что свитер пахнет духами ДЧ, и
руки пахнут её духами, такими, каких нет
больше ни у кого, и думал, что теперь со
всем этим делать.
И решил, что лучше не делать ничего,
потому что у него дружная семья и много
пожилых родственников, которых нельзя
огорчать.
А второго января у ЛЧ зазвонил мобильный, и голос, единственный в мире,
тот, который хотелось целовать, пить, держать в ладонях, голос сказал с улыбкой:
– Ты у меня варежки забыл.
– Ну да, – ответил ЛЧ, чувствуя, что
сердце стучит редко и очень сильно. – Вот
болван. Забегу. Позвоню на днях. Завтра. В
крайнем случае – послезавтра.
А если вкалывать побольше, то можно
отвлечься и не так тосковать.
Менялись президенты, концепции и
доктрины, фасоны, курсы валют и телефонные коды.
ЛЧ и ДЧ возмужали, растолстели и
состоялись как личности.
У ЛЧ была жена, похожая на утку, и
регулярно сменяемая официальная
girlfriend, похожая на милого утёночка. Иногда, редко-редко, у ЛЧ случались загулы, и
он мрачно бухал с каким-то ханыгами, жена
и girlfriend объединялись поволноваться
вместе, но через несколько дней ЛЧ возвращался домой и ел диетическую пищу,
приготовленную женой – пресную, вязкую и
бесцветную, как и сама жена. Тогда он думал, что вот наконец последние старенькие
родственники, которых нельзя огорчать,
мирно отойдут ко Господу, он разделается
со своим «утятником» и наконец соединится с ДЧ. ДЧ была чем-то вроде зелёных, светящихся букв «ВЫХОД» в тёмной духоте
надоевшего спектакля.
У ДЧ тоже была крепкая семья, а вместо загулов – вера православная, и иногда на
литургии с ДЧ случались такие приступы
молчаливых рыданий, что батюшки глядели на неё с умилением, относя эти слёзы к
своему умению вести службу исключительно
проникновенно.
Шли зимы и вёсны, сжигались чучела
Маслениц, собирались опята, украшались
ёлки…
ЛЧ и ДЧ случайно увиделись на мероприятии и изумились, как постарели.
Только глаза были прежними, когда они быстро, коротко, словно боясь обжечься, взглядывали друг на друга. Кстати, случайно оказавшийся в перекрестье их взглядов критик
Петухаускас начисто исцелился от псориаза.
Невероятно, но факт.
ДЧ спросила ЛЧ, когда он зайдёт за
варежками. «Ты их хранишь, что ли?» - хотел спросить, но не смог, горло сжалось, надо было сейчас, вот прямо сейчас взять ДЧ
за руку и идти, куда глаза глядят, только
чтобы вместе, и гори всё огнём, все эти приличия, пересуды, тусовки, фестивали, круглые столы, дискуссии и заседания, лишь бы
оставшийся кусочек жизни прожить с правильным человеком…
ЛЧ вздохнул поглубже.
– Я тебе на днях позвоню, – сказал
ЛЧ. – Завтра. В крайнем случае – послезавтра.
Завтра стало худо прямо на работе,
задыхался, давился болью в груди, в духоте
опостылевшего спектакля, табличка «выход» погасла…
Перевели из реанимации, выписали.
Выкарабкался вроде.
Весной пришло смс: «Как здоровье?
Я осела в деревне, приезжай, тут хорошо,
хоть поговорим не на бегу, многое надо тебе
рассказать, всегда хотела разговаривать с
тобой». Ответил – «Буду на первое мая, наберу с дороги».
Слой и круг были такими тонкими и
узкими, что коллеги из круга и слоя предпочитали покупать деревенские дома по одной
и той же трассе.
Первого мая ЛЧ набрал номер ДЧ.
– Пробки дикие, - сказал ЛЧ, глядя
на небывало зелёную карту автомобильных
дорог в планшете.
– На то тебе и Первомай, - неприятно
усмехнулась ДЧ.
Помолчали.
Было слышно, что и у ЛЧ и у ДЧ под
окнами верещат внуки.
Оба понимали, что ехать уже поздно.
– Ладно, фиг с тобой, – сказала ДЧ. –
Не приезжай. Какая разница?... Если честно,
я никогда не верила в твоё реальное существование. Тебя нет и не было. Ты Карлсон,
понятно?
– А варежки? – хотел спросить ЛЧ
насмешливо, а вышло вдруг жалобно. И это
ему очень не понравилось.
– Какие ещё варежки? – с отчётливой
неприязнью спросила ДЧ. – Ты что, поверил, что они у меня? Мало ли что и где ты
просрал, разгильдяй. Всё, давай, Карлсон,
арревидерчи. Других дел по горло.
«Сейчас узнаешь у меня Карлсона», –
подумал ЛЧ, выруливая на пустую трассу и
крича навигатору название деревни ДЧ.
И редкие автомобилисты удивлённо
смотрели, как несётся на бешеной скорости,
при малейшем замедлении выскакивая на
встречку, зелёная «Субару» с лохматым, добела седым дедом за рулём…
Тем временем ДЧ достала бережно
хранимые рукавицы и положила на них ладони, погладила, как живое. Её охватила
такая печаль и нежность, что она понеслась
во весь опор в направлении деревни ЛЧ.
Попутные водители, птицы и собиратели грибов и ягод видели, как по холмистым и петлистым дорогам Алаунских гор
несётся «Пежо», где за рулём сумасшедшая
рыжая старуха оглушительно слушает рок-музыку времён своего отрочества.
Аварию потом руководство местного
ГИБДД разбирало детально. Смотрели записи дорожных камер. Что-то меряли, чертили…
«Пежо» и «Субару» старались уйти
друг от друга, – говорили авторитетные специалисты. – Водители делали всё, чтобы избежать лобового столкновения».
Но избежать было невозможно.
ЛЧ и ДЧ остаётся только позавидовать – они долго любили друг друга и умерли в один миг.
Родные хотели поставить памятный
знак, но не смогли решить – один на двоих
или два разных. Рядились-рядились, так и
не поставили.
Там на старой поваленной сосне у
обочины сидят местные. Летом продают лисички и чернику. А ближе к зиме – варежки.
Об авторе: Ксения Драгунская — российский драматург и прозаик. Автор романов «Заблуждение велосипеда» и «Колокольников — Подколокольный», десятка книг прозы для взрослых и детей и более тридцати пьес, поставленных во множестве театров России, ближнего и дальнего зарубежья.