среда, 28 октября 2026 г.

Игорь Федоровский. Неизлечимое детство. Стихотворения

 

Игорь ФЕДОРОВСКИЙ

НЕИЗЛЕЧИМОЕ ДЕТСТВО

Стихотворения

НЕИЗЛЕЧИМОЕ ДЕТСТВО

Папа приехал!
А что умирать, не сказали.
Он просто вошёл, как всегда, запинаясь о быт.
Мы бьёмся от смеха,
Не думаем, что наказали
Неизлечимо больными столетия быть.
Папа прижал нас
К истаявшему телу,
Раньше нам с братом хватало отцова тепла…
Наелись до пуза,
А вот Живота не наели,
Мы никогда не умели, смиряясь, терпеть.
Только теперь
Полусонные страшные ночи,
Грохот страны, звон лекарственных бутыльков…
Что-то отцово во мне проявляется, Отче!
Вижу в ушедшем я будущую любовь.
Папа приехал!
И топот лихой безобразный!
Танки сминали негромкие голоса.
Вроде потеха?
Подрагивает глаз мой,
Как вспоминаю я слёзы в отцовых глазах.

НЕБО, ЧТО ВЗЯЛИ С СОБОЙ

Послезавтра – конец света!
Послезавтра, а ты и не знала.
А в Ноев ковчег поместится небо,
А для меня – места мало.
 Игорь Федоровский. Из раннего.

В каком-то возмутительном году,
Подняв дожди на уровень потопа,
Не от тебя. Из памяти уйду,
Прощальный шаг остаток дней протопав.

Всю жизнь я жду тот год, который гад,
Который отберёт тебя навеки,
И страшно то, что он придёт тогда,
Когда секунда вдруг кольнёт под веки.

Не для тебя. Не для меня потоп,
Другие твари закрывают двери:
Часы приёма с часу до пяти,
И то, что век ты ждёшь, никто не верит.

Не от меня. От худшего во мне
Беги, не дожидаясь мига встречи,
И я, отбросив миллионы лет,
Оставлю жизнь. С тобой. Что длится вечно.

 * * *

Солдатами не рождаются?
Рождаются, ещё как,
Когда спеша выбираются
Из матери, как в окоп.

Войну начинаем с крика мы,
С движения быстрых ножек,
И важным для нас открытием
Становится осторожность.

Трясёмся от нетерпения,
Потом от переизбытка,
Выслушиваем: «Не теперь его,
На бойню за первым криком».

Гордец. От обиды скорчился.
Салага. От скуки замер.
Но чувствует одиночество
Он старческими глазами.

Обрезанной пуповиною
Пытается жизнь нащупать,
Но в каждом мгновенье мина ведь,
Взрываются крики, чувства.

И радуемся без меры мы:
Какой богатырь! Нам скажут!
Так мы познаём бессмертие,
Не зная ещё о жизни.

***

О.С.

Забывал я тебя, оставлял одну
В мутном мороке да под бомбами,
Но как встречу я, так и обниму –
Мы друг другом с детства наполнены.

Оскорблял тебя, сколько было слов –
Несуразная, несерьёзная,
Но когда не смогу удержать я слёз,
Пусть в твоё упадают озеро.

Зарывался, ругань во рту месил,
Но последнее то, что вымолвил,
Пронеслось над миром больным – Прости,
Над землёю горячной – милая. 


Об авторе: Игорь Федоровский – поэт, прозаик. Родился в Омске в 1988 году. Публиковался в многочисленных изданиях Омска, Москвы, Красноярска, Новосибирска, Уфы, Барнаула, Арсеньева, в их числе «Новый Мир», «Юность», «День и ночь», «Сибирские огни», «Алтай», «Бельские просторы», «Литературный Ульяновск», «Складчина», «Журнал Поэтов», «Новые имена» и др. Автор стихотворных и прозаических книг, вышедших в Омске: «Восьмая нота» (2007), памятный подарок премии Достоевского (2007 год), «Научите меня плакать» (2009), главная премия Достоевского, «Оттачивать снег» (2010),«3D» (2013). «Ключи от пропасти» (1-е издание 2014, 2-е издание 2015), «Конечный» (2015), «Все мы ходим под буквой» (2025). В 2013 году вышла книга прозы «Опрокинутое время» в Торонто.

С 2010 по 2014 год являлся членом редколлегии альманаха «Вольный лист», с 2007 года член редколлегии университетского журнала «Пилигрим», с 2018 года член редколлегии журнала «Менестрель». Один из инициаторов проведения 21 марта в международный день Поэзии ежегодных литературных чтений на аллее Литераторов в Омске (проводятся с 2010 года). Лауреат областной литературной премии имен Ф.М.Достоевского (2009 г). Лонг-лист драматургической номинации «Волошинский сентябрь» (2019).). Шорт-лист премии им. И.Ф.Анненского (2019)

вторник, 27 октября 2026 г.

Игорь Трофимов. Слепок затаившихся небес. Стихотворения

 

Игорь ТРОФИМОВ

СЛЕПОК ЗАТАИВШИХСЯ НЕБЕС

Стихотворения

ВЫГЛЯДЫВАЮ ПОТИХОНЬКУ ИЗ КАРЕТЫ
выглядываю потихоньку из кареты
мне восемьдесят восемь и конфету
миндальную я прячу в сюртуке
недорогой английский плед
поглаживая на коленях между прочим
и безусловно ошарашенная осень
слегка завидует стареющему мне

Я АРКУ ТРИУМФАЛЬНУЮ ВОЗДВИГ
я арку триумфальную воздвиг
сам победил и сам увековечил
теперь под ней хожу, втянувши шею в плечи
и поправляя клоунский парик

И ПОРТСИГАР ЗАХЛОПНУВ
и портсигар захлопнув...

суета

МАЙ ИСТЕКАЕТ, БЛИЗИТСЯ ЯНВАРЬ
май истекает, близится январь
ногам уютно в лёгких эспадрильях
слух утешает клавесин старинный
и оживает ёлочный базар
под предвкушение рождественских каникул

ОН ЧТО-ТО ЗЛОЕ ВЫДУВАЛ НА ТЕНОР-САКСЕ
он что-то злое выдувал на тенор-саксе
она за барной стойкой в полумаске
досматривала ядерный рассвет

ВЕДУ КАПИТОЛИЙСКУЮ ВОЛЧИЦУ
веду Капитолийскую волчицу
шокировать вечернюю Москву

ПРИ ВСЕХ СТАРАЯСЬ НЕ ВРАЩАТЬСЯ
при всех стараясь не вращаться
вращаюсь чаще не при всех

РАССМАТРИВАЮ С ЭШАФОТА ЛИЦА
рассматриваю с эшафота лица
теперь уж точно буду сниться
как в шоколаде карамель

УХОГОРЛОНОС
как говорил весёлый ЛОР
снимая со щита багор:
я – отоларинголог!

МНЕ ЖИТЬ БЛЕСНОЮ ИНТЕРЕСНО
мне жить блесною интересно
на солнцем залитом столе

ГАБРИЭЛЯ ГАРСИА МАРКЕСА
Габриэля Гарсиа Маркеса
с Хорхе Луисом Борхесом
ожидаем на лодочной станции
с целью любования космосом

С ГАГАРИНЫМ ЗАБИЛИСЬ НА ОРБИТЕ
с Гагариным забились на орбите
куда-нибудь подальше улететь

Я, ПОДНИМАЯСЬ ИЗ ГЛУБИН, УСТАЛ
я, поднимаясь из глубин, устал...

ОТ МИРА УКРЫВАЯСЬ В ТУАЛЕТЕ
от мира укрываясь в туалете
молчу попеременно обо всём

В ПОМПЕЯХ ЗАДЕРЖАЛСЯ ПО ДЕЛАМ
в Помпеях задержался по делам
до семьдесят восьмого года...

ТАМ ОТДЫХАЕТ ФЛОТ ПОТЕШНЫЙ
там отдыхает флот потешный
матросы спят, а волки шепчут
им про осенний Петроград

ВСЁ ТОТ ЖЕ ДОМ, ВСЁ ТОТ ЖЕ ДВОР
всё тот же дом, всё тот же двор
всё тот же под пальто топор...

Я НЕ ИГРАЮЩИЙ, НО ЧУДОМ ПРОИГРАВШИЙ
я не играющий, но чудом проигравший...
спешу по памяти дождливый день вчерашний
окрасить в запредельные слова...

НИКТО ТАК ПО ЗИМЕ НЕ ОСТОРОЖЕН
никто так по зиме не осторожен
как разлюбивший куролесить гармонист

ПАРИТЬ Я НАУЧИЛСЯ ПОД ВЕРДЕНОМ
парить я научился под Верденом
чтобы случайно на кого не наступить

ПОРАНИЛСЯ О ДВАДЦАТЬ ПЕРВЫЙ ВЕК
поранился о двадцать первый век
по горлу полоснул и вытекаю
и трогает сочувствующий Каин
мои осколки в этом Каберне

Я СЛЕПОК ЗАТАИВШИХСЯ НЕБЕС
я слепок затаившихся небес
я на мгновение приснившийся когда-то
помазаннику времени остаток
несущийся с копьём наперевес


Об авторе: Игорь Трофимов – поэт. Живёт в Москве. Публиковался в литературно-философском журнале «Топос», альманахах «Северный Крест» и «Менестрель». Автор книги «Сказки Игоря Трофимова» (2017 г.)

Дмитрий Лагутин. Бинокль. Рассказ



Одной из самых красивых в мире вещей – наряду с маминой брошью и женским профилем, вырезанным из чёрной бумаги, вложенным в овальную рамку и спрятанным в предпоследний зал краеведческого музея – одной из самых красивых, самых таинственных и притягательных в мире вещей для Оли был белый театральный бинокль, через который она вместе с Наташей рассматривала соседские дворы и палисадники. 
Гремя стремянкой, взвизгивая и смеясь, девочки забирались на чердак, устраивались у маленького квадратного окошка, протирали его – не успевшее запылиться – салфеткой и по очереди смотрели в бинокль, комментируя увиденное. 
– Трофимов мастерит табурет, – говорила Наташа, и девочки долго наблюдали за тем, как архивариус троллейбусного депо Трофимов – высокий худой старик с коричневыми усами – сидит, скрючившись, на пороге своего сарая и стучит молотком по трёхногому табурету, выуживая гвозди из карманов рабочего халата, роняя их в траву и шаря по ней ладонью. Архивариус хотя бы раз в неделю мастерил по табурету, и казалось, что в доме у него ни для какой другой мебели места хватать не должно. 
На чердаке пахло опилками и пылью, по углам белела паутина. Громоздились друг на друга коробки и ящики, свёртки и тюки. Между тюками возвышались башней напольные часы с маятником – много лет не работающие и неизвестно как тут оказавшиеся – рядом блестел звонком трёхколесный Наташин велосипед. Золотые лучи – вылазки чаще всего происходили по вечерам – с готовностью били в окошко и рассекали чердак надвое, рисуя на противоположной стене жёлтый прямоугольник. 
Солнце краснело, куталось в лиловые облака, клонилось к дальним крышам, и прямоугольник менял свой цвет – а потом бледнел и гас. На округу опускались сумерки, всё уплывало куда-то, крыши, заборы, кроны деревьев сливались друг с другом и таяли. В домах по одному загорались окна, старик Трофимов ещё несколько раз взмахивал молотком – по дворам разносился негромкий глухой стук – разгибался, подхватывал табуретку и брёл к крыльцу; загорался, наконец, уличный фонарь – и зоркий взгляд бинокля перебегал от одного источника света к другому. Вот чья-то кухня: холодильник, плита с синими огоньками конфорок; вот мерцает сквозь тюль квадратный экран телевизора. Вот под плафоном фонаря вьются, сталкиваясь и бросая на землю неясные мелькающие тени, майские жуки. Вот в конце улицы – чтобы увидеть, нужно приоткрыть окошко, вдохнуть сладкий вечерний воздух – догорает костёр, и под рыхлым белёсым дымом алеют угли. А вот покачивается в одном из дворов голая круглая лампочка – выхватывает из сумерек то блестящий бок теплицы, то пышную клумбу. Возле каждого огонька – своя жизнь, свои приметы и тени и даже свой, особенный свет. И чем сильнее сгущаются сумерки, тем ярче горят окна и фонари, тем они загадочнее и волнительнее. 
Но гостить у Наташи допоздна Оле разрешалось нечасто – только в те дни, когда отец возвращается из Москвы и может заехать за ней по пути с вокзала. Тогда она издалека видела, как появляются у перекрёстка огни фар и плывут по дороге, танцуя на кочках, увеличиваясь, как они, наконец, останавливаются, вытягивая широкие лучи, напротив дома, а потом и нутро автомобиля освещается, и за бесчисленными сумками, коробками и пакетами, видно отца. 
И потом, сидя на заднем сиденье, стиснутая позвякивающими свёртками, Оля оборачивалась и видела, как блестит в свете фонаря квадратное чердачное окошко – и ей казалось, что это блестит прекрасный театральный бинокль. 
Бинокль Наташа тайком таскала из бабушкиной комнаты, из старого массивного, во всю стену, шкафа. И бинокль был действительно чудесным – белым, блестящим, точно керамическим, с жёлто-фиолетовыми выпуклыми линзами в медных ребристых дужках и шестиугольным колесиком, которое так приятно крутить и от которого зависит, можно ли будет рассмотреть каждый уголёк догорающего костра или все они сольются в светящееся облачко. 
«Очень дорогая вещь», – говорила Наташа строго, и больше всего на свете Оля боялась уронить бинокль – и всё равно однажды уронила, когда по её голому плечу пробежал невесть откуда взявшийся паук. Оля взвизгнула, уронила бинокль и тут же с ужасом схватилась за голову, зажмурилась – как и Наташа. Бинокль оказался цел, на линзах не обнаружили ни царапины – но несколько минут сердце у Оли колотилось так, что, когда внизу скрипнула дверь комнаты и Наташина бабушка взволнованно окликнула девочек со словами: «Что у вас там за грохот?», можно было решить, будто она имеет в виду грохочущее Олино сердце. 
– Ничего! – крикнула Наташа. – Всё хорошо! 
В тот вечер было за чем наблюдать – местные мальчишки раздобыли где-то большую деревянную бочку и по очереди забирались в неё, закрываясь крышкой. Потом они придумали укладывать бочку набок, один заползал внутрь, закупоривался, а остальные с улюлюканьем катили его по дороге. Наконец, бочка, проскакав по ухабам и подняв облако пыли, останавливалась, из неё вываливался совершенно счастливый пассажир, на заплетающихся ногах ходил кругами, осматривал колени и локти и просился обратно, но в тёмное нутро уже полз на четвереньках следующий. 
Мальчишки катали бочку до самого вечера – и Оля уже спускалась по ступеням крыльца, толкала калитку и шла вдоль палисадников к перекрёстку, с которого виден был её дом, а на улице всё раздавались восторженные крики. 
Если смотреть было не на что, девочки начинали фантазировать. 
– По Новосоветской катится карета, – сообщала Наташа и протягивала бинокль Оле. Оля смотрела на пустую Новосоветскую, по которой трусила, опустив нос к земле, дворняга, и видела роскошную карету, запряжённую четверкой белоснежных лошадей. Из-под колёс, из-под копыт, сверкающих подковами, вылетали камни, дворняга испуганно шарахалась в сторону, возница в широкополой шляпе с перьями подпрыгивал и высоко вскидывал вожжи. 
– Но! Звенели колокольчики, из кареты звучала, заливаясь, скрипка. Скрипка звучала на самом деле – Наташина бабушка готовила ужин и слушала радио.
 – Что там? Что? – шептала Наташа. 
– Едут к замку. 
Вдали, над зеленым морем из крон и крыш – весной крон, казалось, было больше, а к осени море мельчало, треугольные утёсы крыш обнажали склоны – вставал, сверкая на солнце, величественный замок – горели всеми цветами витражи, на шпилях развевались флаги, по стене ходили туда-сюда часовые, по красной черепице скользили закатные блики. На высоком крыльце видны были фигурки трубачей. 
– Дай, дай, – восклицала Наташа и тянула бинокль к себе. 
Замок растворялся, и море из крон теперь выглядело сиротливо. Карета тоже растворялась, и ничто не мешало дворняге бежать по середине дороги – и только скрипка продолжала играть. Оля смотрела на переливающийся в солнечных лучах бинокль и в щель между окуляром и Наташиной скулой видела, как светятся у той глаза. 
Наташа восхищённо вздыхала. 
Дома тоже был бинокль – охотничий, купленный старшим братом в прошлом году, ещё до армии. Этот бинокль смотрел дальше, к глазам прижимался плотнее, и колёсико имел не одно, а целых три, но он был тяжёлый, громоздкий, угольно-чёрный и совершенно отказывался блестеть на солнце – и поэтому сквозь него нельзя было увидеть ни замка, ни кареты, и даже старик Трофимов со своими табуретками или майские жуки, вьющиеся у фонаря, под его взглядом казались скучными и неинтересными. 
– Ну купи ты ей бинокль, – смеясь, говорила мама отцу. – Неужели в Москве – и бинокля не найти? И выключи, будь добр, телевизор, надоел ужасно. 
По телевизору только и говорили, что о предстоящем конце света, о рубеже тысячелетий, о молекулярных уровнях и стихийных бедствиях. Мама штудировала бухгалтерские журналы, щёлкала калькулятором и аккуратным почерком исписывала несколько толстых тетрадей одновременно – вела бухгалтерию. 
– Вы же двадцать второго поедете? – спрашивала она отца. – Забеги в антикварный какой-нибудь. 
Ночью с двадцать второго на двадцать третье отец вернулся из Москвы и привёз Оле шкатулку с павлинами – обитую изнутри синим шёлком, на маленьких изогнутых ножках, тяжёлую и холодную. 
– Нету биноклей, – развёл он руками. – Только шкатулки и сабли.
Шкатулка была очень красивая – но с биноклем сравниться не могла. Кроме того, дома была уже одна шкатулка – она тоже стояла на ножках и тоже была обита шёлком – правда, красным – а по крышке вместо павлинов танцевали цветы. В ней хранились мамины украшения – в том числе чудесная брошь, которая одна – вместе с вырезанным из бумаги профилем – всё же могла составить биноклю конкуренцию. 
Брошь мама нашла, ныряя в море, ещё в Новороссийске, до переезда и Олиного рождения – одного камешка в ней не хватало, его заказывали ювелиру отдельно, и Оля провела немало времени, вглядываясь в калейдоскоп из сине-зелёных граней, складывающихся на свету в причудливые узоры. 
– У каждой леди должна быть своя шкатулка, – сказала мама, отрываясь от тетрадей и растирая красные, усталые глаза. – Вот и у тебя теперь есть. 
Наташе шкатулка тоже понравилась. 
– Старинная, – протянула она восхищенно. 
Но потом на цыпочках прокралась в бабушкину комнату и вышла, прижимая к груди бинокль, – и про шкатулку тут же забыли. 
Спустя неделю или две отец снова уехал в Москву – и снова обещал заглянуть к антиквару – а Оле разрешили остаться у подруги допоздна. 
Только вот с погодой не задалось. День был пасмурный, серый, море из крон волновалось от ветра. Мальчишки побежали на соседнюю улицу пускать змеев – и здорово было смотреть в бинокль на то, как показываются из-за крыш белые тоненькие прямоугольники – становятся на дыбы, проваливаются, кувыркаясь, выпрыгивают снова и набирают высоту. Лучший из змеев взмыл над домами, встал почти вертикально и точно через силу, туго и непослушно, пополз над улицей, постепенно снижаясь. Потом ветер усилился – и в чердачное окно посыпались царапинами мелкие капли. Змеи – даже самый лучший – пропали и больше не появлялись. 
На улице и во дворах было пусто, облака потемнели, нависли угрожающе. 
– Трофимов мастерит космический корабль, – протянула задумчиво Оля, глядя на пустой двор архивариуса, по которому метался подхваченный ветром пакет. Наташа взяла бинокль. 
– Действительно, – согласилась она. – Деревянный космический корабль. 
Ветер засвистел в водосточной трубе, пакет перелетел через забор, набрал высоту и, надувшись, закружился над улицей – и кружился так, пока не спикировал в один из дворов. Дождь усилился, слышно было, как он барабанит по шиферу на крыше. В небе, под самыми облаками, сновали стрижи. 
– Внутрь залез, – сообщила Наташа. – Сейчас взлетать будет. 
Оля взяла бинокль и стала смотреть на стрижей.
 – Взлетел, – вздохнула она. – Набирает высоту… 
Дождь обрушился ливнем, загрохотал по крыше, улица растворилась в серебряном мареве. Стрижи бросились врассыпную. 
– Всё, – сказала Оля, – скрылся в облаках. 
По облакам прокатились глухие раскаты грома. Оля повела бинокль вниз, в сторону, но из-за дождя ничего нельзя было рассмотреть – в пелене вспыхивали, загораясь, пятна окон, но очертания их таяли и дрожали. Вдобавок ко всему по стеклу ручьями побежала вода. Море из крон побледнело и слилось во что-то сплошное, неясное, готовое в любой момент растаять без следа. 
– Наташа! – раздался откуда-то издалека встревоженный голос. – Гроза! Спускайтесь! 
Оля отняла бинокль от глаз и посмотрела на подругу. 
– Спускайтесь! – снова позвала бабушка. – Чай будете? 
Наташа оценивающе посмотрела на окно. 
– Идём! – крикнула она сквозь грохот. Оля согласно кивнула. Внизу было не так шумно, куда теплее, и из кухни пахло пирогами. 
– Я сейчас, – шепнула Наташа и бросилась с биноклем к бабушкиной комнате. Бабушка выглянула из кухни. 
– Заходи, Оля, – пригласила она. – А Наташа где? 
Она вышла, сделала несколько шагов и оказалась на пороге своей комнаты. Оля увидела, как вытянулось ее лицо, услышала смущённый Наташин смешок и на всякий случай проскользнула в коридор. 
Наташина бабушка была очень строгой – и Оле очень не хотелось услышать, как она ругается. Она боялась, что и ей достанется – и что – она холодела при этой мысли – о бинокле придётся забыть. Она с тоской поглядывала на оставленные у двери босоножки и думала, что если сейчас Наташина бабушка попросит её уйти – а она обязательно попросит! и посмотрит при этом холодно, свысока, поджав свои и без того тонкие губы – что тогда она обязательно промочит ноги и сама вся промокнет без зонта, и непременно заболеет, и придётся лежать дома под двумя одеялами, пить горькие лекарства и полоскать горло календулой. Но больше всего ей было жаль бинокля. Однако прошла целая минута, а её никто не просил уйти – и даже не было слышно Наташиного плача, хотя Наташе только дай повод пореветь, и ревёт она в голос, так, что через улицу слышно. Оля наблюдала однажды, как бабушка ругала Наташу за разбитую солонку – и как Наташа голосила при этом, точно её бьют. «Наверное, это ещё хуже, – думала Оля, – что она там молчит». Но в следующее мгновение Наташа вышла в коридор – красная, но не заплаканная. Она посмотрела на Олю и подмигнула. Следом вышла Наташина бабушка с биноклем в руках. 
– Идите есть, – устало сказала она. – Театралы. 
Оля покосилась на босоножки и пошла вслед за Наташей – вслед за Наташей шагнула в горячую, ярко освещённую кухню, вслед за ней вымыла и вытерла жёстким вафельным полотенцем руки, вслед за ней села за квадратный, застеленный скатертью, стол, примостившись в углу, у шкафчика с посудой, стиснула ладони между коленей и стала искоса наблюдать за тем, как бабушка хлопочет перед распахнутой раскалённой духовкой, разливает по чашкам кипяток из посвистывающего, брызгающего чайника. 
Бинокль теперь лежал на столе, и в его жёлто-фиолетовых линзах, напоминающих плёнку мыльного пузыря, отражалась, сворачивалась и изгибалась кухня – вместе с бабушкой, Олей и не перестающей заговорщически подмигивать Наташей. 
Со стороны улицы по подоконнику колотил дождь, заурчал, усилился и прогремел что есть мочи над самым домом гром. С этой стороны на подоконнике – на вязаном коврике – стоял радиоприёмник, едва различимо играла какая-то музыка. 
– Копаться в чужих вещах – отвратительное качество, – говорила бабушка, выставляя дымящиеся кружки на стол и с тревогой глядя на окно. – Но я не понимаю – почему нельзя было просто попросить? 
Она подвинула бинокль и опустила на середину стола блюдо с пирогами. У Оли под ложечкой засосало. 
Наташа виновато опустила голову. 
– И давно вы этим промышляете? – бабушка села за стол напротив Оли, двумя пальцами подхватила пирог, положила на блюдце перед собой и усмехнулась. – С тех пор, как повадились на чердак? 
Наташа опустила голову ниже, но украдкой посмотрела на Олю и опять подмигнула.
 – Хватит подмигивать, – вздохнула бабушка и повернулась к Оле. – Не съем я вас, не бойся. Бери пирог. 
Оля осторожно взяла пирог, обожглась, уронила на блюдце. 
– Но копаться в чужих вещах, – строго повторила бабушка, глядя на Наташу, – недопустимо. 
Наташа театрально кивнула и потянулась за пирогом. И какое-то время сидели молча, слушали дождь, пили чай. Оля, наконец, смогла справиться с пирогом, он разломился пополам, и из красного, с комочками ягод, крошечными чёрными косточками, нутра дохнуло жаром. Прогремел с треском, точно над кухней раскололась надвое крыша, гром, бабушка приподняла занавеску и сделала радио громче. 
В кухне было жарко, даже душно, пахло тестом и кофе – бабушка пила густочёрный кофе – Оля обжигалась и от чая, и от пирога, сидела на неудобной деревянной табуретке, и всё же ей было очень хорошо – она украдкой смотрела по сторонам, в щель за занавеской видела тёмную, сотрясающуюся от ветра листву, и всё время возвращалась взглядом к белому биноклю, который снова лежал в самом центре стола и поблёскивал перламутровыми боками. В боках его тоже отражалась кухня – вытягивалась, опрокидывалась дугой. 
– Надо же, – усмехнулась бабушка, прислушиваясь к радио. – И как раз гроза. 
Свист скрипок сливался со стуком дождя, и казалось, что стучит тоже из радио. Бабушка задумчиво посмотрела на бинокль, протянула к нему худую руку с длинными пальцами и узким бледным запястьем. 
– Когда-то я с этим биноклем не расставалась… – проговорила она. – Столько он видел… 
Она посмотрела на Олю и кивнула. 
– Я ведь болела театром. Не пропускала ни одного серьёзного спектакля.
Оля улыбнулась, не зная, что сказать, разломила ещё один пирог, и из него на скатерть упала большая красная капля. 
– Простите, пожалуйста, – пробормотала она, промокнула пятно предложенной салфеткой и спросила, чтобы не было так неловко. – А сейчас? 
– Что сейчас? 
Оля кашлянула.
 – Сейчас – театр? Бабушка рассмеялась и махнула рукой. 
– Какой сейчас театр! – она покачала головой. – Тем более здесь. 
Она поднесла бинокль к глазам и заглянула в него, а когда отняла, взгляд у нее был ещё задумчивее, точно сквозь линзы она увидела что-то кроме огромного блюда с пирогами. 
– Н-да, – вздохнула она, возвращая бинокль на стол. Она вдруг вскинула голову, взгляд прояснился. – А ведь у меня и программки остались! – она посмотрела на Наташу. 
– Наташенька, дружок, принеси из книжного шкапа, из самого низа, где подписки, мой альбом. 
– Красный? – спросила Наташа. 
– Красный. 
И пока Наташа искала альбом, Оля всё поглядывала на бабушку, а та, придерживая занавеску рукой, смотрела в окно. Скрипки затихли, а дождь всё так же колотил попрежнему, но гром уже не гремел. После недолгого молчания приёмник тихо запел женским голосом, вокруг которого защёлкали помехи, означающие – Оля знала – что запись проигрывается на граммофоне. Бабушка сидела неподвижно, смотрела в окно, и её вытянутое лицо с тонкими губами, высоким лбом и острым подбородком светилось под лампой. Бледно-русые волосы сплетались в тугой пучок, мочку уха оттягивала блестящая серёжка. 
Вбежала Наташа и водрузила на стол тяжёлый альбом в красной картонной обложке. Бабушка оторвалась от окна, отпустила занавеску и – отодвинув от себя пустую чашку – раскрыла альбом посередине, стала медленно перелистывать, подхватывая страницы за уголок. 
Оля допила чай и вытянула шею. 
Альбом был заполнен фотографиями – в основном, чёрно-белыми. Между ними попадались аккуратно сложенные листы, конверты, газетные вырезки с иностранными заголовками. 
– Это вы? – спросила Оля неожиданно для себя самой, увидев большую – во всю страницу – фотографию, и тут же смутилась – на фотографии, конечно же, была изображена актриса. 
На худой конец – певица. 
– Я, – улыбнулась Наташина бабушка. 
Она отодвинулась и посмотрела на фотографию так, как смотрят на картину – выставив подбородок чуть вперёд, прищурившись – а потом приподняла альбом и повернула его к Оле. 
С фотографии Оле улыбалась, чуть поджав губы, девушка невероятной красоты. Густые чёрные волосы, осыпающиеся прядями, были собраны к макушке и схвачены причудливым гребнем, тонкую белую шею украшали два ряда полыхающих бус. 
Оля смутилась. 
– Не верится, – усмехнулась бабушка, поворачивая альбом к себе. – Вот и мне тоже… Известный фотограф, хоть в рамку и – на стену. 
И она с видимым усилием перевернула страницу, продолжила листать. 
Оля прислушалась – дождь успокаивался. 
– Вот, – бабушка пригладила разворот альбома ладонью и стала вытягивать из широкого конверта тонкие пожелтевшие буклеты, раскладывать их на столе, вокруг бинокля. – Вот Мариинский… Вот Александринка. А это БДТ… 
Почти все буклеты были узкие, одноцветные, напечатанные на тонкой бумаге с вохристыми сгибами. Сквозь бумагу просвечивал спрятанный на обороте текст, уголки кое-где были замяты треугольниками. Оле показалось, что она чувствует запах старой бумаги – как пахнет старая бумага, она знала по огромным, строгого вида, собраниям сочинений в отцовском шкафу. «Каменный цветок», «Гамлет», «Спартак» – Оля переводила взгляд с одного выцветшего заголовка на другой, вчитывалась в незнакомые фамилии, натыкалась на указания года и прикидывала, сколько лет было в этот год её родителям, сколько лет оставалось до её рождения, а в самом центре стола лежал, как ни в чём не бывало, бинокль, лежал и блестел перламутровыми боками, отражал в своих линзах кухню, и невозможно было поверить, что он и эти хрупкие, тонкие программки – из одного времени, как нельзя было поверить в то, что Наташина бабушка была когда-то красавицей с фотографии. 
– Да, – вздохнула бабушка, бережно раскрывая одну из программок, – театр! 
Наташа, по-видимому, знакомая с содержимым альбома, скучала, покачивалась на стуле, положив ладони на скатерть, и, когда бабушка стала возвращать программки в конверт, подмигнула Оле, похвалила пироги и встала.
 – Да берите, берите, – отмахнулась бабушка на умоляющий взгляд, и Наташа схватила бинокль. – Только, девочки, пожалуйста, – бабушка посмотрела на Олю, – не разбейте. 
Оля кивнула, поблагодарила за угощение. Наташа уже гремела стремянкой в коридоре. 
После кухни казалось, что на чердаке – холодно. Ещё сильнее пахло опилками, и было совсем темно – только из коридора в квадратный проём плыл неяркий свет. По шиферу ещё стучал дождь, но уже устало, из последних сил. 
– Я эти программки, – сказала Наташа, устраиваясь у окна и поднося бинокль к глазам, – наизусть выучила. «Испанские миниатюры» – шестьдесят седьмой, «Блудный сын» – семьдесят четвертый. 
Оля удивилась – почему не рассказывала прежде? Но спрашивать не стала. Она смотрела на подругу и пыталась угадать, будет ли та похожа на бабушку? Будет ли такой же красивой? И хотя все говорили, что Наташа похожа на мать, приезжающую из Петербурга не чаще четырёх раз в год, теперь ей казалось, что Наташа обязательно станет такой, как бабушка, и у неё тоже будет чудесная фотография, которую «хоть в рамку и – на стену».
 – Вижу Трофимова, – сообщила Наташа, глядя куда-то вверх. – Заходит на орбиту, собирается снижаться. 
За окном было темно, очертания домов расплывались, из-под фонаря сыпался косыми искрами дождь, в палисадниках перед теми из окон, в которых горел свет, блестели мокрой листвой кусты сирени и шиповника. Море из крон едва заметно раскачивалось. У горизонта небо ещё было бледно-синим, но на его фоне вставала высокая ровная стена облаков – густо-чёрная – опоясывала крыши, уходила далеко в сторону. Над ней в самом центре синей полосы светилась яркая, крупная, похожая на драгоценный камень, звезда. 
Оля взяла бинокль, запрыгала от фонаря к фонарю, от окна к окну, поднялась к звезде, но её бинокль увидеть чётко не мог и смотрел как сквозь туман. 
– Трофимов снижается, – проговорила Оля задумчиво. – Высунулся в иллюминатор и машет рукой.
Трофимов долго снижался, кружил над двором, боясь задеть теплицу, и наконец, сел, оборвав бельевую верёвку. Тут же он принялся разбирать космический корабль – «чтобы не привлекать внимания» – а когда перетащил почти все доски в сарай, перекрёсток озарился светом фар, и Оля стала собираться домой. Наташина бабушка вручила ей бумажный кулёк с пирогами, а потом они обе – и бабушка, и Наташа – стояли в дверях и ждали, пока Оля, прикрыв макушку ладонью, втянув голову в плечи, бежит к машине, протискивается на заставленное сумками сиденье и машет рукой. 
– В антикварном был, – сходу сообщил отец. – Шкатулки и сабли, сабли и шкатулки. 
Он наклонил широкое зеркало, и Оля увидела его смеющиеся – хотя и усталые, с тяжёлыми тёмными веками – глаза. 
– Тебе сабля не нужна? – спросил он, делая голос серьёзным. 
Перед сном Оля долго лежала в кровати, прислушивалась к вновь усилившемуся дождю, смотрела на бледную щель между шторами и представляла себе театр – залитую светом сцену, тяжёлые красные кулисы, бархатные спинки кресел с металлическими номерами, причудливые гребни, бусы, веера, бинокли, платья, костюмы, овации и летящие из зала цветы. Актёры выходят на сцену, кланяются, держась за руки, посылают зрителям воздушные поцелуи, с балконов кричат восторженно, сверкают молниями вспышки огромных фотоаппаратов. И засыпая, проваливаясь в зыбкую неровную тьму, Оля была уверена, что всё это ей сейчас приснится, что вот-вот заискрятся вокруг неё огни, зашумит публика, вздохнёт скрипками оркестр. 
Но проснувшись ранним утром в светлой, зеленовато-жёлтой от сияющей сквозь шторы листвы, комнате, под разливающийся за окном птичий щебет и шум воды, разговоры родителей, доносящиеся из кухни, подтянув горячее одеяло к щеке и глядя на комод, по которому плыли, дотягивались до шкатулки с павлинами и таяли широкие золотые лучи, пробившиеся из-за штор, она, как ни старалась, не могла вспомнить – снилось ей что-нибудь этой ночью или нет.


Об авторе: Дмитрий Лагутин – прозаик. Родился в 1990 году в Брянске. Окончил Брянский городской лицей имени А. С. Пушкина (2007), юридический факультет Брянского государственного университета имени академика И. Г. Петровского (2012). Работает юрисконсультом в сфере строительства. Рассказы опубликованы в журналах «Новый берег», «Нижний Новгород», «Волга», «Нева», «Юность», «Урал», «Дальний Восток», «Истоки», «Иван-да-Марья», «День литературы», «Литературная Россия», «Странник» и др., сетевых изданиях «ЛиTERRAтура», «Южный остров», «Камертон», «Парус» и др.
Победитель международного конкурса «Всемирный Пушкин» в номинации «Проза» (2017, 2018). Лауреат национальной премии «Русские рифмы», «Русское слово» в номинации «Лучший сборник рассказов» (2018). Один из победителей международного конкурса «Мост дружбы» (2018). Победитель конкурса-фестиваля «Хрустальный родник» в номинации «Проза» (2019). Лауреат премии «Брянская книга» в номинации «Дебют» (2018). Победитель конкурса журнала «Иван-да-Марья» (2019). Участник форума молодых литераторов в Калуге (2019). Победитель слета молодых литераторов в с. Большое Болдино в номинации «Проза» (2019). Член Союза писателей России. Живет в г. Брянске.

суббота, 24 октября 2026 г.

Феликс Чечик. В музыке отсутствующей речи. Стихотворения

 


Феликс ЧЕЧИК

В МУЗЫКЕ ОТСУТСТВУЮЩЕЙ РЕЧИ

Стихотворения

* * *

Что я делаю? Да, в общем,
ничего: живу-тужу
по берёзовым по рощам,
жирным тучам, речкам тощим
и сапожному ножу.

Что ещё? Да всё, пожалуй,
разве только что чуть-чуть:
по осеннему пожару
и растраченному дару –
ядовитому, как ртуть.

По рассветному туману
и парному молоку,
по расстроившему маму,
вечно моющую раму,
недорослю-старику.

Что я делаю? Бог знает,
только он, никто другой...
Как снежинка, время тает.
Ночь тиха. И не смолкает
колокольчик под дугой.

* * *

А справа и слева: родители, дети и внуки —
стихи на могилах — от любящих и дорогих;
гранёная стопка, горбушка, пустынные звуки —
точнее, отсутствие их.

Твои сорок семь — (десять лет, не имеющих право
со мной переписки — пустяк , их в расчёт не беру),
трёхстопным хореем, не Павел, но всё-таки справа,
о вечности шепчет Петру.

И Пётр не молчит —отвечает на птичьем, на певчем,
где кактус ещё не зацвёл — зацветёт, не спеши.
И я ухожу, и прощаюсь не с каждым, но встречным,
в декабрьской тиши.

* * *

Па ягады i за грыбамi
ходили в пинские леса.
И были чистыми над нами
и голубыми небеса.

Но вместо ягоды-малины
и вместо белого гриба
манили нас, неумолимы
и непреклонны как судьба,

штыки, траншеи, медальоны,
снаряды, каски, черепа —
там, где погибли миллионы
и там, где заросла тропа.

Не ягоды-грибы в лукошке
несли домой, а боль и страх,
и просыпались от бомбёжки
и смерти друга на руках.

Но, выходя из окруженья
и партизаня по лесам,
мы проиграли все сраженья
послевоенным небесам.

* * *

Жесть — это жесть, а не то, что подумали вы:
нужная вещь для ремонта забора-сарая.
Суть, а не слово — не выбросишь из головы,
клёном в осеннем пожаре горит, не сгорая.

Суть, а не слово... Поэтому и человек —
это не то, что снаружи, а то, что по сути:
под ноги смотрит всё время, а будто наверх —
значит, смотрящим на звёзды его нарисуйте.

Вот он стоит: позади и сарай, и забор,
вот он глядит, не мигая, на звёздное небо.
«Жесть», —говорите? Нет, просто Серебряный Бор.
Просто кувшин молока в ожидании хлеба.

 * * *

В музыке отсутствующей речи,
проще — в белоснежной тишине
проступают выпуклей и резче
силуэты тех, кто дорог мне.

Тех, кого уж нет на белом свете
столько зимних лет и летних зим,
снегопаду радуясь, как дети,
в тишине соперничая с ним.


Об авторе: Феликс Чечик – поэт. Родился в г. Пинске (Беларусь). Окончил Литературный институт имени А. М. Горького. Автор нескольких сборников стихов и многих публикаций в литературных журналах. Лауреат «Русской премии» (2011) и международной премии им. И. Ф. Анненского (2020). Живет в г. Нетания (Израиль).

Ксения Драгунская. Черный или зеленый. Варежки

 


Ксения ДРАГУНСКАЯ

ЧЁРНЫЙ ИЛИ ЗЕЛЁНЫЙ 

В деревне Логово – церковь рубленая, жёлтые толстые брёвна, стоит на месте старой каменной, снесённой в шестидесятые, прямо на берегу огромного озера. 
Два шага – и камыши, в камышах рыбацкие тропки, лодочки ждут хозяев, толкаются, подталкивают друг друга, как будто подзадоривают, какая первой уйдёт в озеро. 
На церковном дворе много цветов, детская площадка с качелями и песочницей, в глубине двора – старые липы и дом батюшки с полукруглым чердачным окном. Сейчас там, под липами, визжит пила и стучат молотки, батюшка и два доброхота из местных мастерят большой стол. На днях обещал быть владыка со свитой, надо всех усадить. 
К церковным воротам подруливает «Рено» типа «Сандеро» калужской сборки. Во двор, в цветы, липы и визг пилы входят двое – рослый дядька в бандане и мелкая тётя в панамке. Обоим крепко за пятьдесят. Дядька орёл, красавец – нагловатые светлые глаза, шрам на щеке, кривой перебитый нос… В тётеньке есть что-то мартышачье – грустный взгляд, носик бананчиком и зубки вперёд. 
Они отрывают батюшку от трудов. 
– Нам бы обвенчаться. 
– Похвальное намерение, – батюшка улыбается. 
В этом молодом священнике прекрасно всё – каштановые волосы, чистая белая кожа, янтарные глаза, рыжая бородища, тельняшка, татуировка «ДМБ 2002» на крепком предплечье. 
– Люблю венчать, – признаётся он. Ему уже мерещится застолье, уж всяко повеселее, чем с владыкой, хорошее угощение (номерок на машине столичный, батюшка всё приметил), приятные разговоры с культурными людьми и пакет гостинцев, передаваемый новобрачными батюшке на прощанье. 
– Ну что, когда? Давайте в следующую субботу? Сперва приходите на исповедь, а после службы проведу с вами беседу для вступающих в христианский брак, так положено, и в добрый час. Свидетельство из загса не забудьте прихватить. Или копию. 
Бандана и панамка переглядываются. 
– Нема, – разводит руками бандана. 
– Утрачено? Надо восстановить. Этот документ должен быть в вашем семейном архиве. Постарайтесь побыстрее восстановить, и всё сделаем. 
– Отродясь у нас такой бумаги не было, – признаётся дядька. 
– Проблема, – говорит батюшка. – Сейчас с этим строго. Без загса – никак. 
Бандана и панамка приуныли. 
– Вы давно вместе? 
– Ой… - дядька махнул рукой, дескать, вечность. 
– Детишек сколько? – деловито спросил батюшка. 
Панамка захихкала, а дядька удивился: 
– Откуда? 
– Я вас не понимаю, – нахмурился батюшка. 
– Маня, иди погуляй, – велел дядька. 
Она уселась на детские качели, раскачивалась и смотрела, как рыбаки возятся в лодках. 
Дядька между тем заговорил тихо, сбивчиво и эмоционально. 
– Они в сталинке жили, а мы через двор, в бараке. Уж не помню, почему у них в гостях оказался. В первом классе дело было. У неё папа инженер-конструктор, мама библиотекарша… Дома чисто, тихо… А у меня батя грузчик в угловом, калдырь, гонял нас почём зря… Социальная, короче, пропасть. Бездна! И вот родители её, они меня с первого класса, как родного. И обедом накормят, и уроки проверят. Михал Абрамыч, Бела Лазаревна… Если при мне кто против жидов что вякнет, я сразу – в торец. Благодарен потому что. Человеком только через их доброту и стал. Это ж Бела Лазаревна первая заметила, что я с деревяшками возиться люблю. Спрофориентировала в ПТУ краснодеревщиков. И работа по душе, и всегда при дензнаках. Кстати, если что, – я из икейской табуретки стульчик времён Александра Третьего скомстролю, комар носа не подточит, это как два пальца…. Дурим лохов богатых, конечно, грешные… Вот, значит. Ну, так и дружим. От шпаны её защищал. Как брат. И она – как сестрёнка. 
Батюшка терпеливо слушает. 
Панамка тем временем безмятежно качается на детских качелях и перекликается с рыбаками: 
– Дядь Петь! А линь в этом году хорошо идёт? А язь? А лещ? Идёт лещ? А Эсокс Луциус? А Сардиниус Эрострофталамус? 
– Вы меня запутали, – говорит батюшка. – Брат, сестрёнка… Венчание… Не пойму… Вы семья или нет? Вы женаты? 
– Я? А то! Много раз, и всё удачно. У трудового народа как положено – пришёл с армии, женись, а то, может, у тебя дефект какой… Я на Раюхе с третьего подъезда женился, у нас Катюха с Андрюхой… Потом Ольгуня была, там Настёна у меня… Красавица… Жеральдина ещё, с пятой подстанции, но с ней так жил, без расписки, чтобы паспорт не марать… 
– Но я правильно понимаю, что сейчас вы состоите в гражданском браке с… (кивает в сторону качелей) 
– Нет, мы не состоим. Мы по жизни дружим. Её тоже помотало, пообжигалась девчонка, и по Америкам с Израилями жила, и то и сё, а потом вернулась, на всё плюнула и тут дом купила. А что? Рыбалка, лес... Огород развели, сад от старых хозяев остался… Живи да радуйся. 
– Понятно. То есть понятного как раз маловато. Эта ваша школьная подруга не является вашей фактической женой. 
Дядька смеётся от души, как будто батюшка хорошо пошутил. 
– Да на чём тут жениться-то? Жена, она должна быть… Как селёдка! Толстая и нежная! Чтоб слюнки текли, как глянешь. А это что? Стебелёк мой в красной косынке… Да я-то мужик здоровый, мне иной раз до того охота... Грешным делом за бока её однажды по-хозяйски взял, так она прямо взмолилась – «Володя, не будем портить отношения». Точняги ведь! Не будем портить отношения! 
ПАУЗА. 
Янтарные глаза батюшки становятся очень большими и сердитыми. 
– Послушайте, вы Евангелие читали? Что муж и жена – единая плоть, вот это вот? Тех, кто не исполняет супружеские обязанности, от причастия положено отлучать. Вы как себе это представляете? Вот допустим, гипотетически, вы обвенчаетесь с подругой детства, с которой у вас чисто дружеские отношения, а как вы, извините за прямоту, нужду справлять будете? Бегать, что ли, по этим Раюхам с Ольгухами? 
– Как-нибудь урегулируем, – бубнит дядька. – Господь управит. 
– Дикость какая! У вас каша в голове. Значит, или вы будете жить как муж с женой, зарегистрируетесь в загсе, прочтёте Евангелие, после этого я вас обвенчаю, или перестаньте голову морочить. 
– Нет, как муж с женой – это даже не уговаривайте. Всё под откос пойдёт через полчаса, спасибо, знаем, плавали, я трёх жён ухайдокал, а может, они меня… Раюха, Ольгуня, Жеральдина ещё с пятой подстанции… Как вспомнишь, так вздрогнешь… А тут – человеческие отношения. Доверие. Взаимопонимание. Поддержка. 
Батюшка молчит, и дядька смотрит на него. 
– Не греет вас дружба русского и еврейского народов, – понимает он. – Что-то не рады вы, как я погляжу. 
У батюшки зашумело в голове. 
– Радует! Очень радует! Вы с первого класса дружили с девочкой, её родители поддерживали вас, подростка из трудной семьи, вы пронесли эту дружбу и благодарность через всю жизнь, это прекрасно, это очень позитивно, я про вас на проповеди расскажу. Но друзей не венчают!!! Это невозможно. Это бред. Какого лешего вам с ней венчаться??? 
Дядька не понимает, как батюшка не понимает. 
– Так помирать скоро. У неё никого, и я один как сыч. А Маргарита Ивановна с восьмого дома, дачница с Питера, говорит, кто не венчался, тот на том свете не встретится. Она врать не станет, она доктор физико-математических наук. Что ж, мне на том свете чаю будет не с кем попить. 
«Маргарита Ивановна… Высокая старуха, на службу приходит в тренировочном костюме… Ну, бабка, схлопочешь ты у меня…» 
Батюшка садится на скамейку. 
– Почему вы так уверены, что на том свете будет чай? – устало и грустно спрашивает он, и в нагловатых светлых глазах его собеседника тоже появляются растерянность и грусть. На том берегу озера началась дискотека, и простенькая, попсовая песенка казалась издалека задумчивой и красивой… 
– Вот что, – решает батюшка. – На днях нас посетит владыка, архимандрит Серафим. Будет проповедь и беседа со всеми желающими. Вопросы и ответы. Обязательно приходите и расскажите обо всех ваших проблемах… Про жён ваших… Про эту дружбу школьную… Уверен, что владыка посоветует вам что-нибудь хорошее. 
– Он не монах часом? – настораживается дядька. 
– Разумеется. Чтобы достичь такого высокого сана, надо смолоду принять постриг, – терпеливо разъяснил батюшка. 
– Это монах, что ли, приедет население обучать, как мужикам с бабами жить? Интересный случай… 
Батюшка встаёт. Разговор окончен. Дядька смотрит на него. 
– Отец Антоний… Может, договоримся? Тебе крышу крыть надо. У тебя таинства, благодати, а у меня дензнаки. Я не жадный. Договоримся, а? 
– Буду рад видеть вас и вашу подругу детства на службе, – с достоинством отвечает батюшка. 
Плещется о лодочки озёрная вода, солнце собирается спрятаться за леса на том берегу. 
– Маня, валим, – командует дядька, и она спрыгивает с качелей, как воробей. 
Батюшка смотрит, как удаляется, покачиваясь на колдобинах, автомобиль, и думает об этих двоих – почти что стариках, стареющих детях, одиноких, льнущих друг к другу… А может, такая вот дружба – это и есть настоящая любовь? Батюшка думает про безбожие, про наивную народную веру, про страх смерти. Он бы ещё долго так стоял, смотрел на озеро и думал про всякое… 
Но к нему по тропинке спешит матушка: 
– Так, Антон… Это долго будет продолжаться? Ты вообще на часы смотришь? Куда ты исчез? Вы потом полночи молотками долбачить будете? Дорогой мой, да у тебя столбняк, что ли? 
– Извини, задумался, – виноватится батюшка и плетётся за ней. Семья, ничего не попишешь. Муж да убоится жены своей. 

Вечером в этих краях долго светло. Поднимается туман от озёр и полей. Засыпает земля, многострадальная, истерзанная нашествиями иноплеменных, напитанная кровью солдат, великая и кроткая. 
Допоздна работает лавочка, где хозяйкой жена участкового, мужики толкутся на ступеньках. Краснодеревщик выходит с покупками, ручкается со знакомыми. 
– Слышь, Мань, что у магаза толкуют, – радостно говорит он, входя в избу с четвертинкой и пряниками. – В Каменно попа прислали, храм поднимать. 
– Вертолётом забросили? – удивляется Маня. – Там дорог нет. 
– То-то и оно, – радуется дядька. – Дорог нет, живут полторы старухи, нищета, голяк, а у попа малых ребят полный дом. Мы ему матпомощь оформим, если наш вопрос решит аккуратно. Вот завтра прямо и подкатим. 
– Как подкатим-то? Туда и вездеходом не долезешь… 
– С озера подойдём! С утряка пойду, с Харитоновым про моторку договорюсь. А? Ловко придумал?
Он протягивает ей руку, она шлёпает по его широкой ладони маленькой лапкой и смотрит на него с восхищением. 
Уломают попа. Будет, будет с кем на том свете чаю попить. 

ВАРЕЖКИ 

Держи, это тебе 

У одного человека был любимый человек. Только они очень редко виделись, что, кстати, полезно для сохранения любимости. А то мало ли … Да, да, гомеопатические дозы и астрономические расстояния даже очень способствуют. 
Жили эти двое в одном очень большом городе и иногда встречались на мероприятиях, так как работали на такой работе, где узок круг, а слой тонок, и все друг друга знают. Встречаясь, они быстро по-дружески расцеловывались и шли дальше жить каждый своё, но один всегда знал, что другой – его любимый человек, а другой называл одного и вслух и мысленно драгоценным человеком. 
Если спросить их, с чего всё началось, то они изо всех сил станут делать вид, что напрочь не помнят морозную предновогоднюю мглу, канун праздника, толпы народу на украшенных улицах. И Любимый Человек не вспомнит, что за компанию с приятелем заскочил на минуту что-то передать в квартиру, где Драгоценный Человек праздновал наступающий новый год с друзьями, и вокруг куча общих знакомых, и все тут же стали брататься, выпивать и закусывать, гомонить, а потом вдруг ЛЧ обнаружил, что они сидят с ДЧ вдвоём на кухне, тесно прильнув друг к другу и шепчутся, хотя никого нет, ни на кухне, ни в квартире, они одни и шёпотом говорят про какую-то ерунду – ЛЧ рассказывает, как в детстве играл в хоккей и отморозил ухо, а ДЧ про грибы и землянику в берёзовом лесу, а на часах уже без четверти час ночи и метро закрывается. 
Тогда ЛЧ обнял ДЧ и сказал, что второго января они обязательно увидятся. И пока бежал до метро и ехал один в вагоне, чувствовал, что свитер пахнет духами ДЧ, и руки пахнут её духами, такими, каких нет больше ни у кого, и думал, что теперь со всем этим делать. 
И решил, что лучше не делать ничего, потому что у него дружная семья и много пожилых родственников, которых нельзя огорчать. 
А второго января у ЛЧ зазвонил мобильный, и голос, единственный в мире, тот, который хотелось целовать, пить, держать в ладонях, голос сказал с улыбкой: 
– Ты у меня варежки забыл. 
– Ну да, – ответил ЛЧ, чувствуя, что сердце стучит редко и очень сильно. – Вот болван. Забегу. Позвоню на днях. Завтра. В крайнем случае – послезавтра. А если вкалывать побольше, то можно отвлечься и не так тосковать. Менялись президенты, концепции и доктрины, фасоны, курсы валют и телефонные коды. 
ЛЧ и ДЧ возмужали, растолстели и состоялись как личности. 
У ЛЧ была жена, похожая на утку, и регулярно сменяемая официальная girlfriend, похожая на милого утёночка. Иногда, редко-редко, у ЛЧ случались загулы, и он мрачно бухал с каким-то ханыгами, жена и girlfriend объединялись поволноваться вместе, но через несколько дней ЛЧ возвращался домой и ел диетическую пищу, приготовленную женой – пресную, вязкую и бесцветную, как и сама жена. Тогда он думал, что вот наконец последние старенькие родственники, которых нельзя огорчать, мирно отойдут ко Господу, он разделается со своим «утятником» и наконец соединится с ДЧ. ДЧ была чем-то вроде зелёных, светящихся букв «ВЫХОД» в тёмной духоте надоевшего спектакля. 
У ДЧ тоже была крепкая семья, а вместо загулов – вера православная, и иногда на литургии с ДЧ случались такие приступы молчаливых рыданий, что батюшки глядели на неё с умилением, относя эти слёзы к своему умению вести службу исключительно проникновенно. 
Шли зимы и вёсны, сжигались чучела Маслениц, собирались опята, украшались ёлки… 
ЛЧ и ДЧ случайно увиделись на мероприятии и изумились, как постарели. Только глаза были прежними, когда они быстро, коротко, словно боясь обжечься, взглядывали друг на друга. Кстати, случайно оказавшийся в перекрестье их взглядов критик Петухаускас начисто исцелился от псориаза. Невероятно, но факт. ДЧ спросила ЛЧ, когда он зайдёт за варежками. «Ты их хранишь, что ли?» - хотел спросить, но не смог, горло сжалось, надо было сейчас, вот прямо сейчас взять ДЧ за руку и идти, куда глаза глядят, только чтобы вместе, и гори всё огнём, все эти приличия, пересуды, тусовки, фестивали, круглые столы, дискуссии и заседания, лишь бы оставшийся кусочек жизни прожить с правильным человеком… 
ЛЧ вздохнул поглубже. 
– Я тебе на днях позвоню, – сказал ЛЧ. – Завтра. В крайнем случае – послезавтра. 
Завтра стало худо прямо на работе, задыхался, давился болью в груди, в духоте опостылевшего спектакля, табличка «выход» погасла… 
Перевели из реанимации, выписали. Выкарабкался вроде. 
Весной пришло смс: «Как здоровье? Я осела в деревне, приезжай, тут хорошо, хоть поговорим не на бегу, многое надо тебе рассказать, всегда хотела разговаривать с тобой». Ответил – «Буду на первое мая, наберу с дороги». 
Слой и круг были такими тонкими и узкими, что коллеги из круга и слоя предпочитали покупать деревенские дома по одной и той же трассе. Первого мая ЛЧ набрал номер ДЧ. 
– Пробки дикие, - сказал ЛЧ, глядя на небывало зелёную карту автомобильных дорог в планшете. 
– На то тебе и Первомай, - неприятно усмехнулась ДЧ. 
Помолчали. 
Было слышно, что и у ЛЧ и у ДЧ под окнами верещат внуки. 
Оба понимали, что ехать уже поздно. 
– Ладно, фиг с тобой, – сказала ДЧ. – Не приезжай. Какая разница?... Если честно, я никогда не верила в твоё реальное существование. Тебя нет и не было. Ты Карлсон, понятно? 
 – А варежки? – хотел спросить ЛЧ насмешливо, а вышло вдруг жалобно. И это ему очень не понравилось. 
– Какие ещё варежки? – с отчётливой неприязнью спросила ДЧ. – Ты что, поверил, что они у меня? Мало ли что и где ты просрал, разгильдяй. Всё, давай, Карлсон, арревидерчи. Других дел по горло. 
«Сейчас узнаешь у меня Карлсона», – подумал ЛЧ, выруливая на пустую трассу и крича навигатору название деревни ДЧ. И редкие автомобилисты удивлённо смотрели, как несётся на бешеной скорости, при малейшем замедлении выскакивая на встречку, зелёная «Субару» с лохматым, добела седым дедом за рулём… 
Тем временем ДЧ достала бережно хранимые рукавицы и положила на них ладони, погладила, как живое. Её охватила такая печаль и нежность, что она понеслась во весь опор в направлении деревни ЛЧ. 
Попутные водители, птицы и собиратели грибов и ягод видели, как по холмистым и петлистым дорогам Алаунских гор несётся «Пежо», где за рулём сумасшедшая рыжая старуха оглушительно слушает рок-музыку времён своего отрочества. 
Аварию потом руководство местного ГИБДД разбирало детально. Смотрели записи дорожных камер. Что-то меряли, чертили… «Пежо» и «Субару» старались уйти друг от друга, – говорили авторитетные специалисты. – Водители делали всё, чтобы избежать лобового столкновения». 
Но избежать было невозможно. 
ЛЧ и ДЧ остаётся только позавидовать – они долго любили друг друга и умерли в один миг. 
Родные хотели поставить памятный знак, но не смогли решить – один на двоих или два разных. Рядились-рядились, так и не поставили. 
Там на старой поваленной сосне у обочины сидят местные. Летом продают лисички и чернику. А ближе к зиме – варежки.


Об авторе: Ксения Драгунская — российский драматург и прозаик. Автор романов «Заблуждение велосипеда» и «Колокольников — Подколокольный», десятка книг прозы для взрослых и детей и более тридцати пьес, поставленных во множестве театров России, ближнего и дальнего зарубежья.

четверг, 22 октября 2026 г.

Борис Кутенков. Во тьме Большого Невзначая. Стихотворение

 

Борис КУТЕНКОВ

ВО ТЬМЕ БОЛЬШОГО НЕВЗНАЧАЯ

Стихотворения

где во тьме Большого Невзначая ткни – и заработаешь врага,
или шмель, полёта не прощая, говорит, что речь невелика,
высока вода, крепки границы, – что ты тщишься, слепоты связной, –
или это жизнь другая снится– дима, говорящий со звездой;

там, в хите пронзительном и тленном, – отзвук маски, сброшенной впотьмах,
три движенья темниковой лены, тёмный питер на её губах;
дымный клуб, где к сутолоке рая женская душа пригвождена;
крик во тьму, душа опять глухая, отрывная ночь и – тишина:

жёны, жёны, пушки заряжёны, валтасар на алкогольном дне,
и сонграйтер, в сердце поражённый, мелом пишет на его стене:
–я двойник твой в галилейской яме, выдумка, безделица, фигня;
говори хитовыми устами, будто вовсе не было меня,

только свет неданного порога, всех несбыч знакомая звезда,
снова мы оторваны от бога, снова между нами города;
я твой брат, я город просветлённый, встреть меня прозрачным и простым,
а была ль планета до короны, был огонь ли, если валит дым, –

мало ль говорят – держи покрепче прежний пепел и – седьмым в отряд

там, где книг оранжевые печи хорошо горят


Комментарий автора:

Импульсом для написания этого поэтического текста стала увиденная в интернете запись беседы поэта-песенника Димы Лорена с певицей Еленой Темниковой («дима, говорящий со звездой»). Если очень условно обозначать, о чём идёт речь в стихотворении, то – о сложности бытования поэзии как в эпоху апокалипсиса, беды, больно ударившей в наши дни по литературе: коронавируса, от которого поэзия профессиональная терпит крах (аудитории сейчас не до сложных смыслов, не говоря уже о крахе литературных институций), а песенная продукция сонграйтеров, если и теряет часть прежней финансовой выгодности, сохраняет широчайшую аудиторию.
Поэт, пишущий сложные профессиональные стихи, не находит на них широкого отклика, тогда как непритязательные песни его двойника – сонграйтера пользуются успехом, вызывают резонанс в соцсетях и искреннее сочувствие в среде читающей и слушающей публики. Обе эти фигуры воспринимаются одновременно как антиподы и как двойники, при всём своём несходстве парадоксально перекликающиеся друг с другом и пытающиеся вступить в диалог (возможно, вынужденный, продиктованный неприятными обстоятельствами современной жизни). В конце неслучайно поэт обращается к сонграйтеру как к «двойнику»: «встреть меня прозрачным и простым», предполагая для себя возможность святой простоты и возможности затрагивать людские сердца, как это делает песенник.
В образной структуре стихотворения можно выделить два основных тематических пласта. Во-первых, текст пронизан многочисленными музыкальными аллюзиями: в нём упоминаются сама Лена Темникова, песня на музыку Александры Пахмутовой и стихи Николая Добронравова – произведения, принадлежащие к разным уровням музыкальной культуры.
Второй важнейший тематический пласт стихотворения – апокалиптический, говорящий о крахе цивилизации: к нему относятся библейские образы (Валтасар, галилейская яма) и упоминания об огне, дыме, пепле и печах, в которых сжигаются книги. Таким образом, две темы – мирового пожара и музыки – встречаются в узком пространстве небольшого стихотворения, как встречались они до этого во многих произведениях русской и мировой поэзии, от Шекспира до Блока. Это происходит непроизвольно – две стихии, огня и музыки, всегда созвучны друг другу.
Анализируя стихотворение, можно заметить, что оно антиномично, диалектично, можно сказать, двуглаво. Поэт и сонграйтер, «профессиональная» литература и песенная продукция, Библия и эстрада – эти борющиеся противоположности объединяются в единую картину: огонь, пепел и горящие над ними звёзды. И – звучащая над нами музыка. 
Важен в стихотворении и мотив надежды – надежды в разлуке, как в цитируемой песне на стихи Николая Добронравова. Это надежда со слезами на глазах, надежда на возрождение культуры после пожара, предчувствие новых цветов, теоретически способных вырасти на родном пепелище. Это ощущение «светлого праздника бездомности», возможности открытия – или Откровения – новых космических перспектив и определяет наличие в тексте скрытых ссылок на Лермонтова («звезда с звездою говорит» – главный сюжетообразующий мотив, на котором строится диалектика произведения). 
После краткой обрисовки основной концепции стихотворения пройдёмся по тексту, объясняя отдельные образы и метафоры. 
Строфа 1. «Большой Невзначай» – термин, используемый мной для обозначения хаоса, сутолоки, смуты, беспорядка, вообще свойственных для нашего суетливого века и особенно сильных в эпоху пандемии и вызванного ей массового психоза. В наряженной в маски толпе на улицах современного города, где каждый каждому враг, где на кого ни наткнёшься – каждый может обругать и оскорбить, царит Его Величество Случай, а вернее – Большой Невзначай. 
«Слепоты связной» – образ автора стихотворения, пытающегося связать затворённые в себе миры «сложной» поэзии и массовой культуры. Две разные слепоты пытаются увидеть друг друга, и автор воспринимает их воссоединение как свою художественную задачу (тут, конечно, есть отсылка к культуртрегерской деятельности Бориса Кутенкова). 
Строфа 2. Валтасар – библейский образ, ассоциирующийся с человеком нашего времени, трагически пирующим в полуосознанном предвкушении собственной гибели. Атмосфера ночного клуба, беспорядочной музыки, сиротливо мечущихся лучей света; хаотичное мелькание лиц и тел, одиночество в толпе, неожиданный крик души – и внезапно постигаемые, до дрожи пронзающие слова: МЕНЕ, ТЕКЕЛ, ФАРЕС. 
Строфа 3. Галилейская яма – это образ, возникший у меня спонтанно, первоначально не имевший чёткого смысла. Я написал эти слова, не зная точно, что за ними стоит. Потом, поискав в интернете, я обнаружил, что такая яма действительно упоминается в Библии, в неё был брошен братьями преданный ими Иосиф Прекрасный. Пример того, как смыслы порождаются звуками: сначала поэт написал стихи, потом только прочитал, потом загуглил и понял их смысл (который присутствовал изначально). Образ, имеющий принципиальное значение для стихотворения, родился не по приказу, а сам собой – так сказать, музыкой навеяло. За музыкой лишь только дело, как сказал один хороший поэт. 
«Несбыча» – слово, позаимствованное мной у Веры Полозковой, может быть, оно употреблялось и до неё. Мне просто понравилось это слово, оно хорошо подходит к лексическому и образному строю стихотворения. 
Строфа 4. Пепел – образ того, что остаётся, когда не осталось ничего. Символ былой книжной культуры, в наши дни, увы, переживающей пожар. Рукописи не горят, это известно, но изданные маленьким тиражом на авторские деньги поэтические книги очень хорошо сгорают. Особенно под попсовую музыку и танцы вокруг книжного костра.
«Книг оранжевые печи» – двоякий образ: с одной стороны, это печи, в которых сжигаются книги, с другой – сами поэтические книги, воспринимаемые как огненные печи: «там человек сгорел». В итоговом для стихотворения образе таится некоторая нотка надежды. 
Хочу отметить, что принципиально важны для правильного понимания текста слова о том, что «печи хорошо горят» – словно «хорошо» обозначает здесь не только интенсивность, но и чистоту горения. Печи горят именно хорошо – ясно и светло, хорошо и страшно. Здесь есть отсылка к словам Уильяма Сомерсета Моэма из «Подводя итоги», где он пишет о продуктивной несвободе творческого человека, она же великолепная, но социально опасная рассеянность, – художника опасно отправлять тушить пожар, так как он может залюбоваться им, но и создать прекрасное произведение. В самом масштабе происходящей катастрофы, «глобальной встряски», заложена возможность возрождения, пробуждения уснувших, прозрения слепых. Но воспользуемся ли мы этой возможностью – покажет время.


Об авторе: Борис Кутенков – поэт, литературный критик, культуртрегер, обозреватель, редактор отдела критики и публицистики журнала «Формаслов», соредактор портала «полутона». Родился и живет в Москве. Окончил Литературный институт им. А.М. Горького (2011), учился в аспирантуре. Критические статьи публиковались в журналах «Новый мир», «Знамя», «Октябрь», «Дружба народов» и мн. др., а стихи – в «Волге», «Урале», «Интерпоэзии» и мн. др. Колумнист портала «Год литературы». Организатор литературно-критического проекта «Полет разборов», посвященного современной поэзии и ежемесячно проходящего на московских площадках.

Геннадий Каневский. Читай на растущей луне. Стихотворения



Геннадий КАНЕВСКИЙ

ЧИТАЙ НА РАСТУЩЕЙ ЛУНЕ

Стихотворения

[Digital Block]

тёмное время суток, пространство для
пешего или транспортного перемещения,
прибор уличного освещения, пункт продажи
фармацевтики,
лишённый логических обоснований и
нарочито неяркий поток фотонов.

даже если осуществлять экзистенцию
дополнительные двадцать пять лет –
вышеприведённая картина не подвергнется
изменению, позитивного разрешения
данной коллизии не существует.

если биологическое существование в виде
наделённой разумом материи прекратится -
бытование начнется с исходной точки,
и упомянутые признаки придётся
поименовать снова:

тёмное время суток, слабое, оттенка синего
цвета, волнение на поверхности воды в
протоке, соединяющей две акватории,
пункт продажи фармацевтики, пространство
для пешего или транспортного
перемещения, прибор уличного освещения.

***

мчится в старосадском переулке,
медленным законам невдомёк,
на цепи, багажнике и втулке
пуганый с баулом паренёк,
как давно забытая фанера
над парижем, городом чумы.
боже, заведи себе курьера,
чтобы был напуганным, как мы.
чтобы был на сретенке – последний,
на арбате – мёртвый, слюдяной.
чтобы в телевизоре соседнем
крякал некто уткой подсадной.
выйду в zoom и осушу до дна я
под стихи, читаемые мне.
широка страна моя родная,
но опасней в городе китае
артобстрел на чётной стороне.

***

повернув на север реки,
отстрелявшись в досааф,
спит работница дейнеки,
от глобальности устав,
от вербальности измучась,
подложив кулак литой,
ту и ту избравши участь,
отказавшись от не той.
кое-где ещё засада,
копошатся кое-где,
их художник взял как надо,
утопив в большом труде,
захлебнув их панорамой
(за кого бежит, плейбой? –
знамо, общество динамо!)
вечно-бело-голубой.
подскажи, звездой увенчан,
где у них идёт игра?
где там жемчуг новых женщин -
гайки, втулки, штуцера? –
на трёхтонке, под трёхрядку,
вскинув прядку - много миль,
по ранжиру, по порядку
превратясь в сухую пыль.

[песенка]

j.k.

от старого света до нового света – три дня
да два приводных, измочаленных в зюзю, ремня
на новой луне, где тоскуют о той стороне,
где никель и медь ничего не теряют в цене.

я тамбурмажор и, наверное, тем поражён,
что музыка ветра гуляет моим этажом,
смущая пыхтящих в любви и поющих во снах,
и нет ни единого, ей подающего знак.

есть некое зеркало в старом немецком дому.
там три поколенья приводят тебя к одному –
сказать «знаменателю»? –но не исчислишь дробей,
где ты притаилась под крышей, пиаф-воробей.

в оплётке соломенной прежнего времени нет,
лишь новые мехи и новые вехи примет,
а если захочешь хоть разпрочитать обо мне –
читай на растущей луне, на растущей луне.


Об авторе: Каневский Геннадий — поэт. Живёт в Москве. Окончил Московский институт радиотехники, электроники и автоматики. Работает редактором корпоративного журнала. Дебютировал в Интернете, участвовал в сетевых литературных объединениях «Рука Москвы» и «Пиитер». Публиковался в журналах «Знамя», «Октябрь», «Воздух», «Новый берег» (Копенгаген), «Волга — XXI век« (Саратов), «Таллин», в альманахе «Абзац» (Москва–Тверь). В 2004 году принял участие в коллективном сборнике «Другие возможности» (Таллин: Agia Triada) совместно с Леной Элтанг, Александром Кабановым и Михаилом Гофайзеном. Лауреат Петербургского поэтического конкурса «Заблудившийся трамвай» (Петербург, 2005 год, 3-я премия). Победитель турнира Большого слэма 2007 года (в паре с Анной Русс). Лауреат премии «Московский наблюдатель» (2013). Лауреат независимой премии «П» журнального портала Мегалит (2013). Лауреат премии журнала «Октябрь» за лучшую поэтическую публикацию года (2015). Лауреат специальной премии «Московский счет» (2017).

Игорь Федоровский. Неизлечимое детство. Стихотворения

  Игорь ФЕДОРОВСКИЙ НЕИЗЛЕЧИМОЕ ДЕТСТВО Стихотворения НЕИЗЛЕЧИМОЕ ДЕТСТВО Папа приехал! А что умирать, не сказали. Он просто вошёл, как всег...