Показаны сообщения с ярлыком № 16. Показать все сообщения
Показаны сообщения с ярлыком № 16. Показать все сообщения

среда, 28 октября 2026 г.

Игорь Федоровский. Неизлечимое детство. Стихотворения

 

Игорь ФЕДОРОВСКИЙ

НЕИЗЛЕЧИМОЕ ДЕТСТВО

Стихотворения

НЕИЗЛЕЧИМОЕ ДЕТСТВО

Папа приехал!
А что умирать, не сказали.
Он просто вошёл, как всегда, запинаясь о быт.
Мы бьёмся от смеха,
Не думаем, что наказали
Неизлечимо больными столетия быть.
Папа прижал нас
К истаявшему телу,
Раньше нам с братом хватало отцова тепла…
Наелись до пуза,
А вот Живота не наели,
Мы никогда не умели, смиряясь, терпеть.
Только теперь
Полусонные страшные ночи,
Грохот страны, звон лекарственных бутыльков…
Что-то отцово во мне проявляется, Отче!
Вижу в ушедшем я будущую любовь.
Папа приехал!
И топот лихой безобразный!
Танки сминали негромкие голоса.
Вроде потеха?
Подрагивает глаз мой,
Как вспоминаю я слёзы в отцовых глазах.

НЕБО, ЧТО ВЗЯЛИ С СОБОЙ

Послезавтра – конец света!
Послезавтра, а ты и не знала.
А в Ноев ковчег поместится небо,
А для меня – места мало.
 Игорь Федоровский. Из раннего.

В каком-то возмутительном году,
Подняв дожди на уровень потопа,
Не от тебя. Из памяти уйду,
Прощальный шаг остаток дней протопав.

Всю жизнь я жду тот год, который гад,
Который отберёт тебя навеки,
И страшно то, что он придёт тогда,
Когда секунда вдруг кольнёт под веки.

Не для тебя. Не для меня потоп,
Другие твари закрывают двери:
Часы приёма с часу до пяти,
И то, что век ты ждёшь, никто не верит.

Не от меня. От худшего во мне
Беги, не дожидаясь мига встречи,
И я, отбросив миллионы лет,
Оставлю жизнь. С тобой. Что длится вечно.

 * * *

Солдатами не рождаются?
Рождаются, ещё как,
Когда спеша выбираются
Из матери, как в окоп.

Войну начинаем с крика мы,
С движения быстрых ножек,
И важным для нас открытием
Становится осторожность.

Трясёмся от нетерпения,
Потом от переизбытка,
Выслушиваем: «Не теперь его,
На бойню за первым криком».

Гордец. От обиды скорчился.
Салага. От скуки замер.
Но чувствует одиночество
Он старческими глазами.

Обрезанной пуповиною
Пытается жизнь нащупать,
Но в каждом мгновенье мина ведь,
Взрываются крики, чувства.

И радуемся без меры мы:
Какой богатырь! Нам скажут!
Так мы познаём бессмертие,
Не зная ещё о жизни.

***

О.С.

Забывал я тебя, оставлял одну
В мутном мороке да под бомбами,
Но как встречу я, так и обниму –
Мы друг другом с детства наполнены.

Оскорблял тебя, сколько было слов –
Несуразная, несерьёзная,
Но когда не смогу удержать я слёз,
Пусть в твоё упадают озеро.

Зарывался, ругань во рту месил,
Но последнее то, что вымолвил,
Пронеслось над миром больным – Прости,
Над землёю горячной – милая. 


Об авторе: Игорь Федоровский – поэт, прозаик. Родился в Омске в 1988 году. Публиковался в многочисленных изданиях Омска, Москвы, Красноярска, Новосибирска, Уфы, Барнаула, Арсеньева, в их числе «Новый Мир», «Юность», «День и ночь», «Сибирские огни», «Алтай», «Бельские просторы», «Литературный Ульяновск», «Складчина», «Журнал Поэтов», «Новые имена» и др. Автор стихотворных и прозаических книг, вышедших в Омске: «Восьмая нота» (2007), памятный подарок премии Достоевского (2007 год), «Научите меня плакать» (2009), главная премия Достоевского, «Оттачивать снег» (2010),«3D» (2013). «Ключи от пропасти» (1-е издание 2014, 2-е издание 2015), «Конечный» (2015), «Все мы ходим под буквой» (2025). В 2013 году вышла книга прозы «Опрокинутое время» в Торонто.

С 2010 по 2014 год являлся членом редколлегии альманаха «Вольный лист», с 2007 года член редколлегии университетского журнала «Пилигрим», с 2018 года член редколлегии журнала «Менестрель». Один из инициаторов проведения 21 марта в международный день Поэзии ежегодных литературных чтений на аллее Литераторов в Омске (проводятся с 2010 года). Лауреат областной литературной премии имен Ф.М.Достоевского (2009 г). Лонг-лист драматургической номинации «Волошинский сентябрь» (2019).). Шорт-лист премии им. И.Ф.Анненского (2019)

вторник, 27 октября 2026 г.

Дмитрий Лагутин. Бинокль. Рассказ



Одной из самых красивых в мире вещей – наряду с маминой брошью и женским профилем, вырезанным из чёрной бумаги, вложенным в овальную рамку и спрятанным в предпоследний зал краеведческого музея – одной из самых красивых, самых таинственных и притягательных в мире вещей для Оли был белый театральный бинокль, через который она вместе с Наташей рассматривала соседские дворы и палисадники. 
Гремя стремянкой, взвизгивая и смеясь, девочки забирались на чердак, устраивались у маленького квадратного окошка, протирали его – не успевшее запылиться – салфеткой и по очереди смотрели в бинокль, комментируя увиденное. 
– Трофимов мастерит табурет, – говорила Наташа, и девочки долго наблюдали за тем, как архивариус троллейбусного депо Трофимов – высокий худой старик с коричневыми усами – сидит, скрючившись, на пороге своего сарая и стучит молотком по трёхногому табурету, выуживая гвозди из карманов рабочего халата, роняя их в траву и шаря по ней ладонью. Архивариус хотя бы раз в неделю мастерил по табурету, и казалось, что в доме у него ни для какой другой мебели места хватать не должно. 
На чердаке пахло опилками и пылью, по углам белела паутина. Громоздились друг на друга коробки и ящики, свёртки и тюки. Между тюками возвышались башней напольные часы с маятником – много лет не работающие и неизвестно как тут оказавшиеся – рядом блестел звонком трёхколесный Наташин велосипед. Золотые лучи – вылазки чаще всего происходили по вечерам – с готовностью били в окошко и рассекали чердак надвое, рисуя на противоположной стене жёлтый прямоугольник. 
Солнце краснело, куталось в лиловые облака, клонилось к дальним крышам, и прямоугольник менял свой цвет – а потом бледнел и гас. На округу опускались сумерки, всё уплывало куда-то, крыши, заборы, кроны деревьев сливались друг с другом и таяли. В домах по одному загорались окна, старик Трофимов ещё несколько раз взмахивал молотком – по дворам разносился негромкий глухой стук – разгибался, подхватывал табуретку и брёл к крыльцу; загорался, наконец, уличный фонарь – и зоркий взгляд бинокля перебегал от одного источника света к другому. Вот чья-то кухня: холодильник, плита с синими огоньками конфорок; вот мерцает сквозь тюль квадратный экран телевизора. Вот под плафоном фонаря вьются, сталкиваясь и бросая на землю неясные мелькающие тени, майские жуки. Вот в конце улицы – чтобы увидеть, нужно приоткрыть окошко, вдохнуть сладкий вечерний воздух – догорает костёр, и под рыхлым белёсым дымом алеют угли. А вот покачивается в одном из дворов голая круглая лампочка – выхватывает из сумерек то блестящий бок теплицы, то пышную клумбу. Возле каждого огонька – своя жизнь, свои приметы и тени и даже свой, особенный свет. И чем сильнее сгущаются сумерки, тем ярче горят окна и фонари, тем они загадочнее и волнительнее. 
Но гостить у Наташи допоздна Оле разрешалось нечасто – только в те дни, когда отец возвращается из Москвы и может заехать за ней по пути с вокзала. Тогда она издалека видела, как появляются у перекрёстка огни фар и плывут по дороге, танцуя на кочках, увеличиваясь, как они, наконец, останавливаются, вытягивая широкие лучи, напротив дома, а потом и нутро автомобиля освещается, и за бесчисленными сумками, коробками и пакетами, видно отца. 
И потом, сидя на заднем сиденье, стиснутая позвякивающими свёртками, Оля оборачивалась и видела, как блестит в свете фонаря квадратное чердачное окошко – и ей казалось, что это блестит прекрасный театральный бинокль. 
Бинокль Наташа тайком таскала из бабушкиной комнаты, из старого массивного, во всю стену, шкафа. И бинокль был действительно чудесным – белым, блестящим, точно керамическим, с жёлто-фиолетовыми выпуклыми линзами в медных ребристых дужках и шестиугольным колесиком, которое так приятно крутить и от которого зависит, можно ли будет рассмотреть каждый уголёк догорающего костра или все они сольются в светящееся облачко. 
«Очень дорогая вещь», – говорила Наташа строго, и больше всего на свете Оля боялась уронить бинокль – и всё равно однажды уронила, когда по её голому плечу пробежал невесть откуда взявшийся паук. Оля взвизгнула, уронила бинокль и тут же с ужасом схватилась за голову, зажмурилась – как и Наташа. Бинокль оказался цел, на линзах не обнаружили ни царапины – но несколько минут сердце у Оли колотилось так, что, когда внизу скрипнула дверь комнаты и Наташина бабушка взволнованно окликнула девочек со словами: «Что у вас там за грохот?», можно было решить, будто она имеет в виду грохочущее Олино сердце. 
– Ничего! – крикнула Наташа. – Всё хорошо! 
В тот вечер было за чем наблюдать – местные мальчишки раздобыли где-то большую деревянную бочку и по очереди забирались в неё, закрываясь крышкой. Потом они придумали укладывать бочку набок, один заползал внутрь, закупоривался, а остальные с улюлюканьем катили его по дороге. Наконец, бочка, проскакав по ухабам и подняв облако пыли, останавливалась, из неё вываливался совершенно счастливый пассажир, на заплетающихся ногах ходил кругами, осматривал колени и локти и просился обратно, но в тёмное нутро уже полз на четвереньках следующий. 
Мальчишки катали бочку до самого вечера – и Оля уже спускалась по ступеням крыльца, толкала калитку и шла вдоль палисадников к перекрёстку, с которого виден был её дом, а на улице всё раздавались восторженные крики. 
Если смотреть было не на что, девочки начинали фантазировать. 
– По Новосоветской катится карета, – сообщала Наташа и протягивала бинокль Оле. Оля смотрела на пустую Новосоветскую, по которой трусила, опустив нос к земле, дворняга, и видела роскошную карету, запряжённую четверкой белоснежных лошадей. Из-под колёс, из-под копыт, сверкающих подковами, вылетали камни, дворняга испуганно шарахалась в сторону, возница в широкополой шляпе с перьями подпрыгивал и высоко вскидывал вожжи. 
– Но! Звенели колокольчики, из кареты звучала, заливаясь, скрипка. Скрипка звучала на самом деле – Наташина бабушка готовила ужин и слушала радио.
 – Что там? Что? – шептала Наташа. 
– Едут к замку. 
Вдали, над зеленым морем из крон и крыш – весной крон, казалось, было больше, а к осени море мельчало, треугольные утёсы крыш обнажали склоны – вставал, сверкая на солнце, величественный замок – горели всеми цветами витражи, на шпилях развевались флаги, по стене ходили туда-сюда часовые, по красной черепице скользили закатные блики. На высоком крыльце видны были фигурки трубачей. 
– Дай, дай, – восклицала Наташа и тянула бинокль к себе. 
Замок растворялся, и море из крон теперь выглядело сиротливо. Карета тоже растворялась, и ничто не мешало дворняге бежать по середине дороги – и только скрипка продолжала играть. Оля смотрела на переливающийся в солнечных лучах бинокль и в щель между окуляром и Наташиной скулой видела, как светятся у той глаза. 
Наташа восхищённо вздыхала. 
Дома тоже был бинокль – охотничий, купленный старшим братом в прошлом году, ещё до армии. Этот бинокль смотрел дальше, к глазам прижимался плотнее, и колёсико имел не одно, а целых три, но он был тяжёлый, громоздкий, угольно-чёрный и совершенно отказывался блестеть на солнце – и поэтому сквозь него нельзя было увидеть ни замка, ни кареты, и даже старик Трофимов со своими табуретками или майские жуки, вьющиеся у фонаря, под его взглядом казались скучными и неинтересными. 
– Ну купи ты ей бинокль, – смеясь, говорила мама отцу. – Неужели в Москве – и бинокля не найти? И выключи, будь добр, телевизор, надоел ужасно. 
По телевизору только и говорили, что о предстоящем конце света, о рубеже тысячелетий, о молекулярных уровнях и стихийных бедствиях. Мама штудировала бухгалтерские журналы, щёлкала калькулятором и аккуратным почерком исписывала несколько толстых тетрадей одновременно – вела бухгалтерию. 
– Вы же двадцать второго поедете? – спрашивала она отца. – Забеги в антикварный какой-нибудь. 
Ночью с двадцать второго на двадцать третье отец вернулся из Москвы и привёз Оле шкатулку с павлинами – обитую изнутри синим шёлком, на маленьких изогнутых ножках, тяжёлую и холодную. 
– Нету биноклей, – развёл он руками. – Только шкатулки и сабли.
Шкатулка была очень красивая – но с биноклем сравниться не могла. Кроме того, дома была уже одна шкатулка – она тоже стояла на ножках и тоже была обита шёлком – правда, красным – а по крышке вместо павлинов танцевали цветы. В ней хранились мамины украшения – в том числе чудесная брошь, которая одна – вместе с вырезанным из бумаги профилем – всё же могла составить биноклю конкуренцию. 
Брошь мама нашла, ныряя в море, ещё в Новороссийске, до переезда и Олиного рождения – одного камешка в ней не хватало, его заказывали ювелиру отдельно, и Оля провела немало времени, вглядываясь в калейдоскоп из сине-зелёных граней, складывающихся на свету в причудливые узоры. 
– У каждой леди должна быть своя шкатулка, – сказала мама, отрываясь от тетрадей и растирая красные, усталые глаза. – Вот и у тебя теперь есть. 
Наташе шкатулка тоже понравилась. 
– Старинная, – протянула она восхищенно. 
Но потом на цыпочках прокралась в бабушкину комнату и вышла, прижимая к груди бинокль, – и про шкатулку тут же забыли. 
Спустя неделю или две отец снова уехал в Москву – и снова обещал заглянуть к антиквару – а Оле разрешили остаться у подруги допоздна. 
Только вот с погодой не задалось. День был пасмурный, серый, море из крон волновалось от ветра. Мальчишки побежали на соседнюю улицу пускать змеев – и здорово было смотреть в бинокль на то, как показываются из-за крыш белые тоненькие прямоугольники – становятся на дыбы, проваливаются, кувыркаясь, выпрыгивают снова и набирают высоту. Лучший из змеев взмыл над домами, встал почти вертикально и точно через силу, туго и непослушно, пополз над улицей, постепенно снижаясь. Потом ветер усилился – и в чердачное окно посыпались царапинами мелкие капли. Змеи – даже самый лучший – пропали и больше не появлялись. 
На улице и во дворах было пусто, облака потемнели, нависли угрожающе. 
– Трофимов мастерит космический корабль, – протянула задумчиво Оля, глядя на пустой двор архивариуса, по которому метался подхваченный ветром пакет. Наташа взяла бинокль. 
– Действительно, – согласилась она. – Деревянный космический корабль. 
Ветер засвистел в водосточной трубе, пакет перелетел через забор, набрал высоту и, надувшись, закружился над улицей – и кружился так, пока не спикировал в один из дворов. Дождь усилился, слышно было, как он барабанит по шиферу на крыше. В небе, под самыми облаками, сновали стрижи. 
– Внутрь залез, – сообщила Наташа. – Сейчас взлетать будет. 
Оля взяла бинокль и стала смотреть на стрижей.
 – Взлетел, – вздохнула она. – Набирает высоту… 
Дождь обрушился ливнем, загрохотал по крыше, улица растворилась в серебряном мареве. Стрижи бросились врассыпную. 
– Всё, – сказала Оля, – скрылся в облаках. 
По облакам прокатились глухие раскаты грома. Оля повела бинокль вниз, в сторону, но из-за дождя ничего нельзя было рассмотреть – в пелене вспыхивали, загораясь, пятна окон, но очертания их таяли и дрожали. Вдобавок ко всему по стеклу ручьями побежала вода. Море из крон побледнело и слилось во что-то сплошное, неясное, готовое в любой момент растаять без следа. 
– Наташа! – раздался откуда-то издалека встревоженный голос. – Гроза! Спускайтесь! 
Оля отняла бинокль от глаз и посмотрела на подругу. 
– Спускайтесь! – снова позвала бабушка. – Чай будете? 
Наташа оценивающе посмотрела на окно. 
– Идём! – крикнула она сквозь грохот. Оля согласно кивнула. Внизу было не так шумно, куда теплее, и из кухни пахло пирогами. 
– Я сейчас, – шепнула Наташа и бросилась с биноклем к бабушкиной комнате. Бабушка выглянула из кухни. 
– Заходи, Оля, – пригласила она. – А Наташа где? 
Она вышла, сделала несколько шагов и оказалась на пороге своей комнаты. Оля увидела, как вытянулось ее лицо, услышала смущённый Наташин смешок и на всякий случай проскользнула в коридор. 
Наташина бабушка была очень строгой – и Оле очень не хотелось услышать, как она ругается. Она боялась, что и ей достанется – и что – она холодела при этой мысли – о бинокле придётся забыть. Она с тоской поглядывала на оставленные у двери босоножки и думала, что если сейчас Наташина бабушка попросит её уйти – а она обязательно попросит! и посмотрит при этом холодно, свысока, поджав свои и без того тонкие губы – что тогда она обязательно промочит ноги и сама вся промокнет без зонта, и непременно заболеет, и придётся лежать дома под двумя одеялами, пить горькие лекарства и полоскать горло календулой. Но больше всего ей было жаль бинокля. Однако прошла целая минута, а её никто не просил уйти – и даже не было слышно Наташиного плача, хотя Наташе только дай повод пореветь, и ревёт она в голос, так, что через улицу слышно. Оля наблюдала однажды, как бабушка ругала Наташу за разбитую солонку – и как Наташа голосила при этом, точно её бьют. «Наверное, это ещё хуже, – думала Оля, – что она там молчит». Но в следующее мгновение Наташа вышла в коридор – красная, но не заплаканная. Она посмотрела на Олю и подмигнула. Следом вышла Наташина бабушка с биноклем в руках. 
– Идите есть, – устало сказала она. – Театралы. 
Оля покосилась на босоножки и пошла вслед за Наташей – вслед за Наташей шагнула в горячую, ярко освещённую кухню, вслед за ней вымыла и вытерла жёстким вафельным полотенцем руки, вслед за ней села за квадратный, застеленный скатертью, стол, примостившись в углу, у шкафчика с посудой, стиснула ладони между коленей и стала искоса наблюдать за тем, как бабушка хлопочет перед распахнутой раскалённой духовкой, разливает по чашкам кипяток из посвистывающего, брызгающего чайника. 
Бинокль теперь лежал на столе, и в его жёлто-фиолетовых линзах, напоминающих плёнку мыльного пузыря, отражалась, сворачивалась и изгибалась кухня – вместе с бабушкой, Олей и не перестающей заговорщически подмигивать Наташей. 
Со стороны улицы по подоконнику колотил дождь, заурчал, усилился и прогремел что есть мочи над самым домом гром. С этой стороны на подоконнике – на вязаном коврике – стоял радиоприёмник, едва различимо играла какая-то музыка. 
– Копаться в чужих вещах – отвратительное качество, – говорила бабушка, выставляя дымящиеся кружки на стол и с тревогой глядя на окно. – Но я не понимаю – почему нельзя было просто попросить? 
Она подвинула бинокль и опустила на середину стола блюдо с пирогами. У Оли под ложечкой засосало. 
Наташа виновато опустила голову. 
– И давно вы этим промышляете? – бабушка села за стол напротив Оли, двумя пальцами подхватила пирог, положила на блюдце перед собой и усмехнулась. – С тех пор, как повадились на чердак? 
Наташа опустила голову ниже, но украдкой посмотрела на Олю и опять подмигнула.
 – Хватит подмигивать, – вздохнула бабушка и повернулась к Оле. – Не съем я вас, не бойся. Бери пирог. 
Оля осторожно взяла пирог, обожглась, уронила на блюдце. 
– Но копаться в чужих вещах, – строго повторила бабушка, глядя на Наташу, – недопустимо. 
Наташа театрально кивнула и потянулась за пирогом. И какое-то время сидели молча, слушали дождь, пили чай. Оля, наконец, смогла справиться с пирогом, он разломился пополам, и из красного, с комочками ягод, крошечными чёрными косточками, нутра дохнуло жаром. Прогремел с треском, точно над кухней раскололась надвое крыша, гром, бабушка приподняла занавеску и сделала радио громче. 
В кухне было жарко, даже душно, пахло тестом и кофе – бабушка пила густочёрный кофе – Оля обжигалась и от чая, и от пирога, сидела на неудобной деревянной табуретке, и всё же ей было очень хорошо – она украдкой смотрела по сторонам, в щель за занавеской видела тёмную, сотрясающуюся от ветра листву, и всё время возвращалась взглядом к белому биноклю, который снова лежал в самом центре стола и поблёскивал перламутровыми боками. В боках его тоже отражалась кухня – вытягивалась, опрокидывалась дугой. 
– Надо же, – усмехнулась бабушка, прислушиваясь к радио. – И как раз гроза. 
Свист скрипок сливался со стуком дождя, и казалось, что стучит тоже из радио. Бабушка задумчиво посмотрела на бинокль, протянула к нему худую руку с длинными пальцами и узким бледным запястьем. 
– Когда-то я с этим биноклем не расставалась… – проговорила она. – Столько он видел… 
Она посмотрела на Олю и кивнула. 
– Я ведь болела театром. Не пропускала ни одного серьёзного спектакля.
Оля улыбнулась, не зная, что сказать, разломила ещё один пирог, и из него на скатерть упала большая красная капля. 
– Простите, пожалуйста, – пробормотала она, промокнула пятно предложенной салфеткой и спросила, чтобы не было так неловко. – А сейчас? 
– Что сейчас? 
Оля кашлянула.
 – Сейчас – театр? Бабушка рассмеялась и махнула рукой. 
– Какой сейчас театр! – она покачала головой. – Тем более здесь. 
Она поднесла бинокль к глазам и заглянула в него, а когда отняла, взгляд у нее был ещё задумчивее, точно сквозь линзы она увидела что-то кроме огромного блюда с пирогами. 
– Н-да, – вздохнула она, возвращая бинокль на стол. Она вдруг вскинула голову, взгляд прояснился. – А ведь у меня и программки остались! – она посмотрела на Наташу. 
– Наташенька, дружок, принеси из книжного шкапа, из самого низа, где подписки, мой альбом. 
– Красный? – спросила Наташа. 
– Красный. 
И пока Наташа искала альбом, Оля всё поглядывала на бабушку, а та, придерживая занавеску рукой, смотрела в окно. Скрипки затихли, а дождь всё так же колотил попрежнему, но гром уже не гремел. После недолгого молчания приёмник тихо запел женским голосом, вокруг которого защёлкали помехи, означающие – Оля знала – что запись проигрывается на граммофоне. Бабушка сидела неподвижно, смотрела в окно, и её вытянутое лицо с тонкими губами, высоким лбом и острым подбородком светилось под лампой. Бледно-русые волосы сплетались в тугой пучок, мочку уха оттягивала блестящая серёжка. 
Вбежала Наташа и водрузила на стол тяжёлый альбом в красной картонной обложке. Бабушка оторвалась от окна, отпустила занавеску и – отодвинув от себя пустую чашку – раскрыла альбом посередине, стала медленно перелистывать, подхватывая страницы за уголок. 
Оля допила чай и вытянула шею. 
Альбом был заполнен фотографиями – в основном, чёрно-белыми. Между ними попадались аккуратно сложенные листы, конверты, газетные вырезки с иностранными заголовками. 
– Это вы? – спросила Оля неожиданно для себя самой, увидев большую – во всю страницу – фотографию, и тут же смутилась – на фотографии, конечно же, была изображена актриса. 
На худой конец – певица. 
– Я, – улыбнулась Наташина бабушка. 
Она отодвинулась и посмотрела на фотографию так, как смотрят на картину – выставив подбородок чуть вперёд, прищурившись – а потом приподняла альбом и повернула его к Оле. 
С фотографии Оле улыбалась, чуть поджав губы, девушка невероятной красоты. Густые чёрные волосы, осыпающиеся прядями, были собраны к макушке и схвачены причудливым гребнем, тонкую белую шею украшали два ряда полыхающих бус. 
Оля смутилась. 
– Не верится, – усмехнулась бабушка, поворачивая альбом к себе. – Вот и мне тоже… Известный фотограф, хоть в рамку и – на стену. 
И она с видимым усилием перевернула страницу, продолжила листать. 
Оля прислушалась – дождь успокаивался. 
– Вот, – бабушка пригладила разворот альбома ладонью и стала вытягивать из широкого конверта тонкие пожелтевшие буклеты, раскладывать их на столе, вокруг бинокля. – Вот Мариинский… Вот Александринка. А это БДТ… 
Почти все буклеты были узкие, одноцветные, напечатанные на тонкой бумаге с вохристыми сгибами. Сквозь бумагу просвечивал спрятанный на обороте текст, уголки кое-где были замяты треугольниками. Оле показалось, что она чувствует запах старой бумаги – как пахнет старая бумага, она знала по огромным, строгого вида, собраниям сочинений в отцовском шкафу. «Каменный цветок», «Гамлет», «Спартак» – Оля переводила взгляд с одного выцветшего заголовка на другой, вчитывалась в незнакомые фамилии, натыкалась на указания года и прикидывала, сколько лет было в этот год её родителям, сколько лет оставалось до её рождения, а в самом центре стола лежал, как ни в чём не бывало, бинокль, лежал и блестел перламутровыми боками, отражал в своих линзах кухню, и невозможно было поверить, что он и эти хрупкие, тонкие программки – из одного времени, как нельзя было поверить в то, что Наташина бабушка была когда-то красавицей с фотографии. 
– Да, – вздохнула бабушка, бережно раскрывая одну из программок, – театр! 
Наташа, по-видимому, знакомая с содержимым альбома, скучала, покачивалась на стуле, положив ладони на скатерть, и, когда бабушка стала возвращать программки в конверт, подмигнула Оле, похвалила пироги и встала.
 – Да берите, берите, – отмахнулась бабушка на умоляющий взгляд, и Наташа схватила бинокль. – Только, девочки, пожалуйста, – бабушка посмотрела на Олю, – не разбейте. 
Оля кивнула, поблагодарила за угощение. Наташа уже гремела стремянкой в коридоре. 
После кухни казалось, что на чердаке – холодно. Ещё сильнее пахло опилками, и было совсем темно – только из коридора в квадратный проём плыл неяркий свет. По шиферу ещё стучал дождь, но уже устало, из последних сил. 
– Я эти программки, – сказала Наташа, устраиваясь у окна и поднося бинокль к глазам, – наизусть выучила. «Испанские миниатюры» – шестьдесят седьмой, «Блудный сын» – семьдесят четвертый. 
Оля удивилась – почему не рассказывала прежде? Но спрашивать не стала. Она смотрела на подругу и пыталась угадать, будет ли та похожа на бабушку? Будет ли такой же красивой? И хотя все говорили, что Наташа похожа на мать, приезжающую из Петербурга не чаще четырёх раз в год, теперь ей казалось, что Наташа обязательно станет такой, как бабушка, и у неё тоже будет чудесная фотография, которую «хоть в рамку и – на стену».
 – Вижу Трофимова, – сообщила Наташа, глядя куда-то вверх. – Заходит на орбиту, собирается снижаться. 
За окном было темно, очертания домов расплывались, из-под фонаря сыпался косыми искрами дождь, в палисадниках перед теми из окон, в которых горел свет, блестели мокрой листвой кусты сирени и шиповника. Море из крон едва заметно раскачивалось. У горизонта небо ещё было бледно-синим, но на его фоне вставала высокая ровная стена облаков – густо-чёрная – опоясывала крыши, уходила далеко в сторону. Над ней в самом центре синей полосы светилась яркая, крупная, похожая на драгоценный камень, звезда. 
Оля взяла бинокль, запрыгала от фонаря к фонарю, от окна к окну, поднялась к звезде, но её бинокль увидеть чётко не мог и смотрел как сквозь туман. 
– Трофимов снижается, – проговорила Оля задумчиво. – Высунулся в иллюминатор и машет рукой.
Трофимов долго снижался, кружил над двором, боясь задеть теплицу, и наконец, сел, оборвав бельевую верёвку. Тут же он принялся разбирать космический корабль – «чтобы не привлекать внимания» – а когда перетащил почти все доски в сарай, перекрёсток озарился светом фар, и Оля стала собираться домой. Наташина бабушка вручила ей бумажный кулёк с пирогами, а потом они обе – и бабушка, и Наташа – стояли в дверях и ждали, пока Оля, прикрыв макушку ладонью, втянув голову в плечи, бежит к машине, протискивается на заставленное сумками сиденье и машет рукой. 
– В антикварном был, – сходу сообщил отец. – Шкатулки и сабли, сабли и шкатулки. 
Он наклонил широкое зеркало, и Оля увидела его смеющиеся – хотя и усталые, с тяжёлыми тёмными веками – глаза. 
– Тебе сабля не нужна? – спросил он, делая голос серьёзным. 
Перед сном Оля долго лежала в кровати, прислушивалась к вновь усилившемуся дождю, смотрела на бледную щель между шторами и представляла себе театр – залитую светом сцену, тяжёлые красные кулисы, бархатные спинки кресел с металлическими номерами, причудливые гребни, бусы, веера, бинокли, платья, костюмы, овации и летящие из зала цветы. Актёры выходят на сцену, кланяются, держась за руки, посылают зрителям воздушные поцелуи, с балконов кричат восторженно, сверкают молниями вспышки огромных фотоаппаратов. И засыпая, проваливаясь в зыбкую неровную тьму, Оля была уверена, что всё это ей сейчас приснится, что вот-вот заискрятся вокруг неё огни, зашумит публика, вздохнёт скрипками оркестр. 
Но проснувшись ранним утром в светлой, зеленовато-жёлтой от сияющей сквозь шторы листвы, комнате, под разливающийся за окном птичий щебет и шум воды, разговоры родителей, доносящиеся из кухни, подтянув горячее одеяло к щеке и глядя на комод, по которому плыли, дотягивались до шкатулки с павлинами и таяли широкие золотые лучи, пробившиеся из-за штор, она, как ни старалась, не могла вспомнить – снилось ей что-нибудь этой ночью или нет.


Об авторе: Дмитрий Лагутин – прозаик. Родился в 1990 году в Брянске. Окончил Брянский городской лицей имени А. С. Пушкина (2007), юридический факультет Брянского государственного университета имени академика И. Г. Петровского (2012). Работает юрисконсультом в сфере строительства. Рассказы опубликованы в журналах «Новый берег», «Нижний Новгород», «Волга», «Нева», «Юность», «Урал», «Дальний Восток», «Истоки», «Иван-да-Марья», «День литературы», «Литературная Россия», «Странник» и др., сетевых изданиях «ЛиTERRAтура», «Южный остров», «Камертон», «Парус» и др.
Победитель международного конкурса «Всемирный Пушкин» в номинации «Проза» (2017, 2018). Лауреат национальной премии «Русские рифмы», «Русское слово» в номинации «Лучший сборник рассказов» (2018). Один из победителей международного конкурса «Мост дружбы» (2018). Победитель конкурса-фестиваля «Хрустальный родник» в номинации «Проза» (2019). Лауреат премии «Брянская книга» в номинации «Дебют» (2018). Победитель конкурса журнала «Иван-да-Марья» (2019). Участник форума молодых литераторов в Калуге (2019). Победитель слета молодых литераторов в с. Большое Болдино в номинации «Проза» (2019). Член Союза писателей России. Живет в г. Брянске.

среда, 4 июня 2025 г.

Игорь Трофимов. Сказки Игоря Трофимова

 


СКАЗКИ ИГОРЯ ТРОФИМОВА


ПОСРЕДИ НАС

С незапамятных времён медведям дано было право в исключительных случаях оборачиваться людьми… И случаев этих отнюдь не убавилось с тех самых давних пор…

ВСЯКОЕ ДЫХАНИЕ

Всё в лесу напоминало медведю о Боге… И деревья, и река, и горы… И даже в берлогу он забирался с каким-то, что ли, трепетом…

УДОБНЫЙ

Медведь никогда не обращал внимания на временные неудобства… Да и на не временные тоже…

ПЫТЛИВЫЙ УМ

По пути к кабанам, внезапно задумавшись о самом начале начального мгновения самого начала Сотворения мира, медведь оступился и угодил в заполненную дождевой водой волчью яму… Продолжая, тем не менее, думать, медведь сразу же начал что-то уже для себя прояснять…

ВРЕМЯПРЕПРОВОЖДЕНИЕ

Медведь высматривал хорька… Такая на сегодня была установка – хорька высмотреть…

ФОРС-МАЖОРНОЕ

В теории у енотов всегда получалось обойти охранную сигнализацию… На практике же всякое бывало…

О СВОЁМ

Медведь просидел на палящем солнце часа три… Потом в тень ушёл…

НА МАРШРУТЕ

Зачем медведю понадобилось влезать на троллейбус, он и сам толком не знал… Да, жизнь, несомненно, полна досадных разочарований…

ЕЛИСЕЕВСКИЙ

Енотам не терпелось всё это съесть уже… Но без людей туда не пускали…

СОВРЕМЕННАЯ МИФОЛОГИЯ

Медведю дико хотелось пробежаться по Красной площади… Подкрепить, так сказать, мифы о себе…

ПРИНЦИПЫ МИГРАЦИИ

В Париж еноты попали, можно сказать, случайно… Круассанов вдруг захотелось…

ОСНОВЫ БЕЗОПАСНОСТИ ЖИЗНЕДЕЯТЕЛЬНОСТИ

Еноты, не отрывая глаз, следили за хаотическими перемещениями чем-то взволнованного медведя… Тот показывал им, как не следует вести себя в случае возникновения внезапной опасности…

ПЕРЕДВИЖНАЯ КОПНА

Медведь никогда не пренебрегал маскировкой… Особенно в городе…

ЧЕМ БЫ НИ ТЕШИЛИСЬ

Зачем енотам понадобилось в Кремль, медведь уточнять не стал… Собственно, почему бы и нет…

С ВЫСОТЫ ПТИЧЬЕГО ПОЛЁТА

На Останкинскую башню енотов, конечно же, не пустили… Но с медведем – прошли…

НЕ СЕЙЧАС

Иногда медведь прятался от енотов… Те печалились, но с пониманием…

ЧЕЛОВЕЧЕСКИЙ ФАКТОР

В лифте медведю понравилась замкнутость… Да вот только светло и беспокойно…

КРОШИТСЯ

Забежал за угол, дальше в арку, через сквозной дворик в заснеженный переулок, и вдруг замер… Над Москвой брезжило…
и запах молока разлит
в лица касающихся пальцах…

ОКОЛОСЕМЕЙНОЕ

Ни братьев, ни сестёр у медведя не было… Одни непрекращающиеся еноты…


Об авторе: Игорь Трофимов – поэт. Живёт в Москве. Публиковался в литературно-философском журнале «Топос», альманахах «Северный Крест», «Четырёхлистник» и «Менестрель». Автор книги «Сказки Игоря Трофимова» (2017 г.)

понедельник, 28 апреля 2025 г.

Валерий Дашкевич. Строфа на банкноте. Стихотворения



Валерий ДАШКЕВИЧ

СТРОФА НА БАНКНОТЕ

Стихотворения

* * *
 
Где твердыни тверды, хоть и рухнула пара,
Где, недаром увенчанный шприцем Эмпайра,
Из тумана и смога, из дыма и пара
Воздымается град…
Где на адском фундаменте – райские кущи…
Дух дворцов и трущоб, бестелесный, но сущий,
Ты мне друг или drug?

Здесь я слово искал, не теряя ни слова,
Чур меня! – восклицал на румяную сволочь,
Чем снискал уваженье одних, безусловно,
И опасливость – всех…
И когда на бровях я бреду по Бродвею
И в сердцах то левею, то сильно правею, –
Я не то чтобы прав… Просто мук здоровее
Мой цинический смех.

Где иные торчат, хоть и рухнула пара,
Где с рожденья стучат, где хула и опала,
Вот и снова смешинка мне, что ли, попала –
В наказанье за грусть…
Все бегут по делам, по деньгам, по работе,
Мир-бедлам напрягается в праведном поте –
Только я, записавший строфу на банкноте,
Всё бреду и смеюсь…

* * *

Здравствуй, сердешная, матерь матёрого века.
Ты нас, до сроку предавших, прости подлецов…
Здесь я впервые увидел лицо человека.
Здесь меня били впервые ногами в лицо.

Здесь, антрацит моей памяти в пепел сжигая,
Несовременною крупною химкой горда,
Шёпотом влажным приезжая девочка Галя
Искренне лжёт, что отныне моя навсегда.

Но, заплатив своим призракам светлой печалью,
В будничном потном иудстве и праздничной лжи
Я тебя, матерь, по имени не величаю.
Знать, не успел ещё стать абсолютно чужим.

Как ни приснишься – зарёвана, в чёрной косынке.
Выест печёнку похмельное чувство вины…
То недород, то сынки твои – циники – в цинке…
Я ль виноват, что живые тебе не ценны.

Время ли ныне поэту разбрасывать фразы,
Только другого, предчувствую, мне не дано.
Мы расползлись по земле, как твои метастазы,
Чтоб поразить эту землю тобою одной.

Вот я рулю, как взаправдашний американец.
Ладно воркует мотор и машина блестит…
Но не коснулся меня иммигрантский румянец –
Многих лоснящихся щёк неосознанный стыд.

Знаешь – вернусь, как в удава влюбившийся кролик,
Мне ли слабо босиком – по росистой стерне,
Если безумной, напрасно не пролитой крови
Литра четыре пока ещё бродит во мне.

Снами обмануто, сможет ли сердце забиться,
Если в забвенье нарушу негласный запрет.
К матери… К матери – бросить, уехать, забыться…
Вот я качу по хайвею, а exit-а нет.

* * *

Я всё тот же – иной.
Белизной поражая,
Наклонись надо мной –
Стань родной, как чужая…

Слышишь, ветер во тьме
В переулках растерян –
Это близится смерть
Однолетних растений,

Недолётной мечты,
Перелётной любови –
Я ведь знаю, и ты,
Как снежинка – с ладони…

Что останется мне –
Лёд, тобой не изъятый
В голубой простыне,
Кратким счастьем измятой?..

И привидится жуть
Вспышкой в мороке сонном.
Как мне холодно жить
В теле демисезонном…

В окнах мечется сад,
Стынет голым уродцем.
Слышишь, листья шуршат –
Бесполезно бороться…

Видишь, свет на стене –
В утешение бедам
То бессмысленный снег
Сделал чёрное белым.


Об авторе: Валерий Дашкевич – поэт. Родился в 1964 году в Актюбинской области. Учился в Омском филиале АГИК. Работал журналистом, режиссером на телевидении, в книжном издательстве. Публиковался в коллективных сборниках и на российских литературных сайтах, в журнале «Дружба народов». В издательстве «Геликон» (Санкт-Петербург) вышли две книги стихов: «Ангел сумерек» и «Сизый ворох Сизифа». Живёт в Барнауле.

Игорь Федоровский. Неизлечимое детство. Стихотворения

  Игорь ФЕДОРОВСКИЙ НЕИЗЛЕЧИМОЕ ДЕТСТВО Стихотворения НЕИЗЛЕЧИМОЕ ДЕТСТВО Папа приехал! А что умирать, не сказали. Он просто вошёл, как всег...