Показаны сообщения с ярлыком № 13. Показать все сообщения
Показаны сообщения с ярлыком № 13. Показать все сообщения

четверг, 22 октября 2026 г.

Борис Кутенков. Во тьме Большого Невзначая. Стихотворение

 

Борис КУТЕНКОВ

ВО ТЬМЕ БОЛЬШОГО НЕВЗНАЧАЯ

Стихотворения

где во тьме Большого Невзначая ткни – и заработаешь врага,
или шмель, полёта не прощая, говорит, что речь невелика,
высока вода, крепки границы, – что ты тщишься, слепоты связной, –
или это жизнь другая снится– дима, говорящий со звездой;

там, в хите пронзительном и тленном, – отзвук маски, сброшенной впотьмах,
три движенья темниковой лены, тёмный питер на её губах;
дымный клуб, где к сутолоке рая женская душа пригвождена;
крик во тьму, душа опять глухая, отрывная ночь и – тишина:

жёны, жёны, пушки заряжёны, валтасар на алкогольном дне,
и сонграйтер, в сердце поражённый, мелом пишет на его стене:
–я двойник твой в галилейской яме, выдумка, безделица, фигня;
говори хитовыми устами, будто вовсе не было меня,

только свет неданного порога, всех несбыч знакомая звезда,
снова мы оторваны от бога, снова между нами города;
я твой брат, я город просветлённый, встреть меня прозрачным и простым,
а была ль планета до короны, был огонь ли, если валит дым, –

мало ль говорят – держи покрепче прежний пепел и – седьмым в отряд

там, где книг оранжевые печи хорошо горят


Комментарий автора:

Импульсом для написания этого поэтического текста стала увиденная в интернете запись беседы поэта-песенника Димы Лорена с певицей Еленой Темниковой («дима, говорящий со звездой»). Если очень условно обозначать, о чём идёт речь в стихотворении, то – о сложности бытования поэзии как в эпоху апокалипсиса, беды, больно ударившей в наши дни по литературе: коронавируса, от которого поэзия профессиональная терпит крах (аудитории сейчас не до сложных смыслов, не говоря уже о крахе литературных институций), а песенная продукция сонграйтеров, если и теряет часть прежней финансовой выгодности, сохраняет широчайшую аудиторию.
Поэт, пишущий сложные профессиональные стихи, не находит на них широкого отклика, тогда как непритязательные песни его двойника – сонграйтера пользуются успехом, вызывают резонанс в соцсетях и искреннее сочувствие в среде читающей и слушающей публики. Обе эти фигуры воспринимаются одновременно как антиподы и как двойники, при всём своём несходстве парадоксально перекликающиеся друг с другом и пытающиеся вступить в диалог (возможно, вынужденный, продиктованный неприятными обстоятельствами современной жизни). В конце неслучайно поэт обращается к сонграйтеру как к «двойнику»: «встреть меня прозрачным и простым», предполагая для себя возможность святой простоты и возможности затрагивать людские сердца, как это делает песенник.
В образной структуре стихотворения можно выделить два основных тематических пласта. Во-первых, текст пронизан многочисленными музыкальными аллюзиями: в нём упоминаются сама Лена Темникова, песня на музыку Александры Пахмутовой и стихи Николая Добронравова – произведения, принадлежащие к разным уровням музыкальной культуры.
Второй важнейший тематический пласт стихотворения – апокалиптический, говорящий о крахе цивилизации: к нему относятся библейские образы (Валтасар, галилейская яма) и упоминания об огне, дыме, пепле и печах, в которых сжигаются книги. Таким образом, две темы – мирового пожара и музыки – встречаются в узком пространстве небольшого стихотворения, как встречались они до этого во многих произведениях русской и мировой поэзии, от Шекспира до Блока. Это происходит непроизвольно – две стихии, огня и музыки, всегда созвучны друг другу.
Анализируя стихотворение, можно заметить, что оно антиномично, диалектично, можно сказать, двуглаво. Поэт и сонграйтер, «профессиональная» литература и песенная продукция, Библия и эстрада – эти борющиеся противоположности объединяются в единую картину: огонь, пепел и горящие над ними звёзды. И – звучащая над нами музыка. 
Важен в стихотворении и мотив надежды – надежды в разлуке, как в цитируемой песне на стихи Николая Добронравова. Это надежда со слезами на глазах, надежда на возрождение культуры после пожара, предчувствие новых цветов, теоретически способных вырасти на родном пепелище. Это ощущение «светлого праздника бездомности», возможности открытия – или Откровения – новых космических перспектив и определяет наличие в тексте скрытых ссылок на Лермонтова («звезда с звездою говорит» – главный сюжетообразующий мотив, на котором строится диалектика произведения). 
После краткой обрисовки основной концепции стихотворения пройдёмся по тексту, объясняя отдельные образы и метафоры. 
Строфа 1. «Большой Невзначай» – термин, используемый мной для обозначения хаоса, сутолоки, смуты, беспорядка, вообще свойственных для нашего суетливого века и особенно сильных в эпоху пандемии и вызванного ей массового психоза. В наряженной в маски толпе на улицах современного города, где каждый каждому враг, где на кого ни наткнёшься – каждый может обругать и оскорбить, царит Его Величество Случай, а вернее – Большой Невзначай. 
«Слепоты связной» – образ автора стихотворения, пытающегося связать затворённые в себе миры «сложной» поэзии и массовой культуры. Две разные слепоты пытаются увидеть друг друга, и автор воспринимает их воссоединение как свою художественную задачу (тут, конечно, есть отсылка к культуртрегерской деятельности Бориса Кутенкова). 
Строфа 2. Валтасар – библейский образ, ассоциирующийся с человеком нашего времени, трагически пирующим в полуосознанном предвкушении собственной гибели. Атмосфера ночного клуба, беспорядочной музыки, сиротливо мечущихся лучей света; хаотичное мелькание лиц и тел, одиночество в толпе, неожиданный крик души – и внезапно постигаемые, до дрожи пронзающие слова: МЕНЕ, ТЕКЕЛ, ФАРЕС. 
Строфа 3. Галилейская яма – это образ, возникший у меня спонтанно, первоначально не имевший чёткого смысла. Я написал эти слова, не зная точно, что за ними стоит. Потом, поискав в интернете, я обнаружил, что такая яма действительно упоминается в Библии, в неё был брошен братьями преданный ими Иосиф Прекрасный. Пример того, как смыслы порождаются звуками: сначала поэт написал стихи, потом только прочитал, потом загуглил и понял их смысл (который присутствовал изначально). Образ, имеющий принципиальное значение для стихотворения, родился не по приказу, а сам собой – так сказать, музыкой навеяло. За музыкой лишь только дело, как сказал один хороший поэт. 
«Несбыча» – слово, позаимствованное мной у Веры Полозковой, может быть, оно употреблялось и до неё. Мне просто понравилось это слово, оно хорошо подходит к лексическому и образному строю стихотворения. 
Строфа 4. Пепел – образ того, что остаётся, когда не осталось ничего. Символ былой книжной культуры, в наши дни, увы, переживающей пожар. Рукописи не горят, это известно, но изданные маленьким тиражом на авторские деньги поэтические книги очень хорошо сгорают. Особенно под попсовую музыку и танцы вокруг книжного костра.
«Книг оранжевые печи» – двоякий образ: с одной стороны, это печи, в которых сжигаются книги, с другой – сами поэтические книги, воспринимаемые как огненные печи: «там человек сгорел». В итоговом для стихотворения образе таится некоторая нотка надежды. 
Хочу отметить, что принципиально важны для правильного понимания текста слова о том, что «печи хорошо горят» – словно «хорошо» обозначает здесь не только интенсивность, но и чистоту горения. Печи горят именно хорошо – ясно и светло, хорошо и страшно. Здесь есть отсылка к словам Уильяма Сомерсета Моэма из «Подводя итоги», где он пишет о продуктивной несвободе творческого человека, она же великолепная, но социально опасная рассеянность, – художника опасно отправлять тушить пожар, так как он может залюбоваться им, но и создать прекрасное произведение. В самом масштабе происходящей катастрофы, «глобальной встряски», заложена возможность возрождения, пробуждения уснувших, прозрения слепых. Но воспользуемся ли мы этой возможностью – покажет время.


Об авторе: Борис Кутенков – поэт, литературный критик, культуртрегер, обозреватель, редактор отдела критики и публицистики журнала «Формаслов», соредактор портала «полутона». Родился и живет в Москве. Окончил Литературный институт им. А.М. Горького (2011), учился в аспирантуре. Критические статьи публиковались в журналах «Новый мир», «Знамя», «Октябрь», «Дружба народов» и мн. др., а стихи – в «Волге», «Урале», «Интерпоэзии» и мн. др. Колумнист портала «Год литературы». Организатор литературно-критического проекта «Полет разборов», посвященного современной поэзии и ежемесячно проходящего на московских площадках.

Геннадий Каневский. Читай на растущей луне. Стихотворения



Геннадий КАНЕВСКИЙ

ЧИТАЙ НА РАСТУЩЕЙ ЛУНЕ

Стихотворения

[Digital Block]

тёмное время суток, пространство для
пешего или транспортного перемещения,
прибор уличного освещения, пункт продажи
фармацевтики,
лишённый логических обоснований и
нарочито неяркий поток фотонов.

даже если осуществлять экзистенцию
дополнительные двадцать пять лет –
вышеприведённая картина не подвергнется
изменению, позитивного разрешения
данной коллизии не существует.

если биологическое существование в виде
наделённой разумом материи прекратится -
бытование начнется с исходной точки,
и упомянутые признаки придётся
поименовать снова:

тёмное время суток, слабое, оттенка синего
цвета, волнение на поверхности воды в
протоке, соединяющей две акватории,
пункт продажи фармацевтики, пространство
для пешего или транспортного
перемещения, прибор уличного освещения.

***

мчится в старосадском переулке,
медленным законам невдомёк,
на цепи, багажнике и втулке
пуганый с баулом паренёк,
как давно забытая фанера
над парижем, городом чумы.
боже, заведи себе курьера,
чтобы был напуганным, как мы.
чтобы был на сретенке – последний,
на арбате – мёртвый, слюдяной.
чтобы в телевизоре соседнем
крякал некто уткой подсадной.
выйду в zoom и осушу до дна я
под стихи, читаемые мне.
широка страна моя родная,
но опасней в городе китае
артобстрел на чётной стороне.

***

повернув на север реки,
отстрелявшись в досааф,
спит работница дейнеки,
от глобальности устав,
от вербальности измучась,
подложив кулак литой,
ту и ту избравши участь,
отказавшись от не той.
кое-где ещё засада,
копошатся кое-где,
их художник взял как надо,
утопив в большом труде,
захлебнув их панорамой
(за кого бежит, плейбой? –
знамо, общество динамо!)
вечно-бело-голубой.
подскажи, звездой увенчан,
где у них идёт игра?
где там жемчуг новых женщин -
гайки, втулки, штуцера? –
на трёхтонке, под трёхрядку,
вскинув прядку - много миль,
по ранжиру, по порядку
превратясь в сухую пыль.

[песенка]

j.k.

от старого света до нового света – три дня
да два приводных, измочаленных в зюзю, ремня
на новой луне, где тоскуют о той стороне,
где никель и медь ничего не теряют в цене.

я тамбурмажор и, наверное, тем поражён,
что музыка ветра гуляет моим этажом,
смущая пыхтящих в любви и поющих во снах,
и нет ни единого, ей подающего знак.

есть некое зеркало в старом немецком дому.
там три поколенья приводят тебя к одному –
сказать «знаменателю»? –но не исчислишь дробей,
где ты притаилась под крышей, пиаф-воробей.

в оплётке соломенной прежнего времени нет,
лишь новые мехи и новые вехи примет,
а если захочешь хоть разпрочитать обо мне –
читай на растущей луне, на растущей луне.


Об авторе: Каневский Геннадий — поэт. Живёт в Москве. Окончил Московский институт радиотехники, электроники и автоматики. Работает редактором корпоративного журнала. Дебютировал в Интернете, участвовал в сетевых литературных объединениях «Рука Москвы» и «Пиитер». Публиковался в журналах «Знамя», «Октябрь», «Воздух», «Новый берег» (Копенгаген), «Волга — XXI век« (Саратов), «Таллин», в альманахе «Абзац» (Москва–Тверь). В 2004 году принял участие в коллективном сборнике «Другие возможности» (Таллин: Agia Triada) совместно с Леной Элтанг, Александром Кабановым и Михаилом Гофайзеном. Лауреат Петербургского поэтического конкурса «Заблудившийся трамвай» (Петербург, 2005 год, 3-я премия). Победитель турнира Большого слэма 2007 года (в паре с Анной Русс). Лауреат премии «Московский наблюдатель» (2013). Лауреат независимой премии «П» журнального портала Мегалит (2013). Лауреат премии журнала «Октябрь» за лучшую поэтическую публикацию года (2015). Лауреат специальной премии «Московский счет» (2017).

среда, 24 июня 2026 г.

Светлана Богданова. Чудо святого Януария. Маленькая поэма

 

ЧУДО СВЯТОГО ЯНУАРИЯ

Маленькая поэма

«Святой Януарий (покровитель Неаполя – С.Б.) известен в католическом мире чудом, регулярно происходящим на его реликвиях... Сутью чуда является разжижение, а иногда даже вскипание хранящейся в закрытой ампуле засохшей жидкости, считающейся кровью святого Януария... Чудо собирает огромное количество паломников и любопытствующих».
Википедия.

«— Ах, неужели мы для вас
Не больше, чем еда,
Хотя вы были так добры,
Нас пригласив сюда!
А Морж ответил: «Как блестит
Вечерняя звезда!
Я очень рад, что вы пришли
В пустынный этот край.
Вы так под уксусом нежны —
Любую выбирай».
А Плотник молвил: «Поскорей
Горчицу мне подай!»

Л.Кэрролл. «Морж и плотник»

1

Мои рыбёшки и креветки!
Базарный день! Вас рынок ждёт!
В чистилище опять нечисто.
Здесь снова вонь и забастовка. 
Кефаль, анчоусы, лавраки
В посмертном танце заполняют
Взопревший город. Мостовые
Все в мусоре и в рыбьем духе.
Все в пряной слизи и в клешнях.

Мои рыбёшки и креветки!
Глядите-ка на этих кротких,
На этих вкрадчивых и хитрых,
Людей! – Кто время да молитвы
Меняет на успех да деньги?
Кто верен чуду да родству?
Они, увитые венками,
Шагают с песнями, шагают
По кучам мусора, презрев
Помоек вонь и... забастовку.

Мои рыбёшки и креветки!
Вам впору двинуться за ними!
Пусть, облачившись, вверх на холм
Возносят статуи святого
Они... В надежде вновь увидеть,
Что порошок в пробирке мутной
Вдруг оживает и струится,
Как будто кровь. Или слюна.

Мои рыбёшки и креветки!
Замкнём процессию, друзья?
Сотрём клешни об эту лаву,
Усами пощекочем окна
Домов, исписанных граффити,
Измажем чешуёй бельё,
Что охлаждает лоб святого...
(Его, пожалуй, слишком рьяно
Подняли вверх, и ТАК несут,
Что чьи-то мокрые носки,
Что наволочки и салфетки,
Что юбки, кофты, панталоны
Лупасят прямо по лицу
Румяной статуи... Наотмашь.)

Мои рыбёшки и креветки!
Хочу призвать я вас, кого
Сегодня думали зажарить,
Хочу призвать я вас, кому
Пришлось бы сгинуть в маринаде,
Хочу призвать я вас, за кем
Придет весёлый круглый шеф,
Чтоб в розмариновом корсете, 
В оливковых сапожках мягких,
В чепце из лавра и лимона
Представить вас послам и звёздам,
И мафиози на банкете
В честь дня рождения святого,
Хранящего весь этот город,
Бельё, и мусор, и людей...

Мои рыбёшки и креветки!
Хочу призвать я вас поверить
В слепое чудо, в волшебство!
И в честь него свою прогулку,
Свою комедию, макабр,
Свой карнавал, свой шаг чеканный
Вершите, точно крестный ход,
Среди роскошных, ароматных.ю
Среди раскидистых помоек.
(Опять уборщики на пляже,
Опять здесь вонь и забастовка!)

А люди будут, завывая
Молиться и глазеть туда,
Где шествуют морские гады,
Рачки, и рыбы, и ракушки,
Покинув тазики торговцев,
Отринув пластик и стекло,
А вместе с ними соль и воду... 
Да, люди будут, завывая,
Ругаясь, пялиться туда,
Где шествуют морские гады,
Дрожа, по чёрным тротуарам,
Из лавы старой ладно сбитым,
Сухим, горячим и густым.

Мои рыбёшки и креветки!
Омары, крабы и дорады,
Карась, треска и пеламиды,
Морские черти и сардины,
И каракатицы, и хек!
Народ пучины, превращённый
В рабов голодных и обжор, 
В рабов рабочих и гурманов,
Монахов, женщин, стариков,
В рабов детей, воров и прачек...

Мои рыбёшки и креветки!
Народ пучины! Эти зверства
(Сначала сеть, затем контейнер,
А позже — нож и сковородка)
Тебя уподобляют богу.
Ты жертва, но не просто жертва!
Ты стал самим предметом культа,
В котором альта и кучина
В искусство превращают тело –
То, что хозяину казалось
Обычным, скучным, нездоровым, 
Понятным, может, слишком толстым,
Или худым, напротив, слишком...
Простым, послушным и родным.

2

Мои рыбёшки и креветки!
Вперёд, на Вомеро, молиться!
Скрипят их панцири, свистит
Их чешуя, а их хрящи
Хрустят, как оси колесницы.
Они давно уже уснули
Последним сном безвольной пищи.
Такое с ними сделал воздух.
Набил тяжёлым духом жабры,
Залил звенящим дымом губы,
Замёл и высушил глаза.

Мои рыбёшки и креветки!
Они безжизненно бредут
Наверх, на холм, туда, где неба
Так много, что совсем чуть-чуть
Осталось места для... помоек,
Белья и чёрных тротуаров,
Из лавы старой ладно сбитых,
Горбатых, гладких и густых.

О, Януарий, это чудо
Ты сможешь для моих моллюсков,
Для скатов, мидий и форели,
Для смирных тварей повторить?
Пусть эта лава, эта галька,
Песок, булыжники и глина
Сегодня вдруг нальются чем-то,
Похожим на свинец, и плёнкой
Покроются зеркальной. Ветер
Её разгонит, точно волны
Он разгоняет к берегам. 
И пусть на миг, на миг — и только
Всё, что обычно твёрдым было,
Вдруг превратится в жидкость. Город
Пусть будет схож с большой ретортой,
И в этом деланье великом
Внутри реторты не дома
Останутся. А только море.
Всё станет морем. Крестный ход
Тогда замрёт и дрогнет, словно
В жару дрожит горячий воздух,
И ринутся с холма в пучину
Мои рыбёшки и креветки,
И оживут, и будут жить.

Молящиеся не заметят,
Как камень стал на миг водою.
Они увидят блик и вспышку,
Живую, лунную, как будто
Из серебра, из ртути, или
Из олова — одно мгновенье
И всё пропало. Что там? Где?

Но вот что странно. Януарий,
Которому молились люди,
Им, людям, шоу показал,
И порошок в пробирке мутной
Он превратил в густую жидкость,
По виду, вроде, кровь. И как-то
За время чуда он очистил,
Умыл свой город. И помойки
Исчезли... Вот где волшебство!
Была здесь будто забастовка,
Здесь вонь была. И больше нет.

И только шеф — румяный, круглый,
Весёлый шеф, гурман, трудяга,
В недоумении обходит
Пустые рынки. Ни рыбёшки.
Ни гада, ни другой креветки.
Куда-то делись все торговцы.
А вместе с ними и еда... 
Чем же ему теперь сегодня
Удастся удивить бомонд?
Банкиров, звёзд и мафиози?
Художников и папарацци?
Пожалуй, пастой. И лазаньей.
И пиццей. И вином с брускеттой.

Пускай сегодня веселятся
Все, кто живёт в морской пучине.
Пускай резвятся на свободе
И верят в чудо из чудес.
Наш славный шеф легко подправит
Меню роскошного банкета.
Подаст сначала запеканку.
Да суп с фасолью, позже – зразы,
И красоваться казатьелло
Сегодня будет на столе!
Весельем полнится пучина.
Гуляют и танцуют в море
Мои рыбёшки и креветки!

А казни ждут и горько плачут
Кабан. И кролик. И петух.

22-24.04.2018

Об авторе: Светлана Богданова родилась и живет в Москве. Закончила Литературный институт им. М.Горького. Член Московского Союза Литераторов. Автор 11 книг. Лауреат нескольких литературных премий. Публиковалась в прозаических и поэтических сборниках, в журналах «Новое литературное обозрение», «Знамя», «Октябрь», «Новый мир», на литературных порталах.

вторник, 9 июня 2026 г.

Фаина Гримберг. Дитя француза. Стихотворение

 


ДИТЯ ФРАНЦУЗА

Стихотворение

Даше, Дуне и Ане, а также – Венсану и Маше

Дуня ходко шла по деревянной мостовой
шла из церкви, повязавшись черным шалевым платком
Утром вынула просфору –
О здравии раба Божия Викентия
Сестры замужем давно
Дуня одна отца покоит
Она уже немолода
в летах она
Она не вышла замуж и зовут черничкой
Слова нет о ней дурного худого
А нынче праздник нецерковный
Письмо бежит в какие-то вышестоящие большие эмпиреи
от местного чиновника
любителя серьезных изысканий
по краеведенью
Подумайте, какого человека
вдруг обнаружил местный краевед
диковинку какую –
Былой солдат Наполеона
нынче ста двадцати шести лет от роду
вероисповедания добровольно православного
старик почтенный
с красивой белой бородой
окладистой серебряной
в домашнем сюртуке сидит он перед самоваром
опираясь обеими ладонями на крепкий набалдашник трости деревянной
Он здесь живет на волжских берегах
в старинном русском городе он обитает
Он пенсию от государя получает
как подданный заслуженный российский
Он Бонапарта видывал
И разных маршалов французских
вот как себя мы видим в зеркалах
Он подвиги свершал в сраженьях разных
Пожар Москвы при нем происходил
Он казнь Людовика видал дитятей
Он сам об этом рассказал подробно
По вечерам тихонько книги он читает
при свете ярком лампы керосиновой
а видит хорошо он без очков
Дочь Евдокия носит книги для него
из библиотеки домашней директора гимназии
внука вольнодумного вельможи
высланного сюда в глушь Екатериной Великой
Директор приохотил к чтенью нашего француза
Викентия Петровича
Особенно француз предпочитает
Прево и Мариво –
Manon Lescaut
La Vie de Marianne
и Le Paysan parvenu…
Сидит старик почтенный опершись ладонями на набалдашник трости
Задумался
и в памяти летают
воспоминания
Деревня смутная мерцает
затем приютский сирота
затем уже и мальчик на побегушках
в парижской мастерской живописца-самоучки
всегда немножко пьяного
малюющего вывески большие
И вот уже мальчишка-барабанщик в армии Наполеона
И кругом говорят непонятно
А потом он поймет, какие слова говорили тогда

- Пленных не брать! – командует мужской голос
И звонкий голос почти твоего сверстника откликается о тебе:
- Нам-то отлично, а ему каково!
Куда его дели? Покормили ли его? Не обидели ли?
А можно позвать этого мальчика, что взяли в плен?
дать ему чего-нибудь поесть… может…
- Да, жалкий мальчишка, - отвечает мужской голос, -
Позвать его сюда. Vincent Bosse его зовут. Позвать.
- Я позову,- сказал Петя.
- Позови, позови. Жалкий мальчишка, - повторил Денисов.
Петя стоял у двери, когда Денисов сказал это. Петя пролез между офицерами и близко подошел к Денисову.
- Позвольте вас поцеловать, голубчик, - сказал он. – Ах, как отлично! как хорошо! – И, поцеловав Денисова, он побежал на двор.
- Bosse! Vincent! – прокричал Петя, остановясь у двери.
- Вам кого, сударь, надо? – сказал голос из темноты. Петя отвечал, что того мальчика-француза, которого взяли нынче.
- А! Весеннего? – сказал казак.
Имя его Vincent уже переделали казаки – в Весеннего, а мужики и солдаты – в Висеню. В обеих переделках это напоминание о весне сходилось с представлением о молоденьком мальчике.
- Он там у костра грелся. Эй, Висеня! Висеня! Весенний! – послышались в темноте передающиеся голоса и смех.
- А мальчонок шустрый, - сказал гусар, стоявший подле Пети – Мы его покормили давеча. Страсть голодный был!
В темноте послышались шаги и, шлепая босыми ногами по грязи, барабанщик подошел к двери.
- Ah, c,est vous! – сказал Петя. – Voules-vous manger? N,ayez pas peur, on ne vous fera pas de mal, - прибавил он, робко и ласково дотрагиваясь до его руки,- Entrez, entrez. – Ах, это вы! Хотите есть? Не бойтесь, вам ничего не сделают. Войдите. Войдите…
Merci, monsieur, - отвечал барабанщик дрожащим, почти детским голосом и стал обтирать о порог свои грязные ноги. Пете многое хотелось сказать барабанщику, но он не смел. Он, переминаясь, стоял подле него в сенях. Потом в темноте взял его за руку и пожал ее.
- Entrez, entrez, - повторил он только нежным шепотом…

И потом тебе дают водки и баранины, и одевают в русский кафтан…
Исчезло прошлое, оно ушло, а ты остался
И столько-то прошло однажды лет
Масленица скоро
В мастерской своей богомаз Викентий Петрович образ пишет
Жена Татьяна Егоровна краску трет
Потом она в горницу идет, к столу садится
считает маленькие деньги
круглые и плоские монеты
и сама с собою говорит тихонько:
… всё стало дорогим-дорогохонько, ни к чему нет приступу… На базар придешь
раным-ранешенько, хочешь подешевле кой-чего купить на Масленицу… соленый судак
четыре да пять копеек, топленое масло четырнадцать, грешнева мука полтинник. Икорки бы надо к блинкам – купила бы хорошенькой, да купил-то нет… Опять же дрова как вздорожали! Хоть мерзни с холоду, хоть помирай с голоду…
А в горнице чисто
Герань в горшке благоухает пряно
Кисейные занавески на окнах
Часы кричат кукушкою
Большие образа и лампадка под низким белым потолком
И тянется на полу крашеном суровая домотканая дорожка
На дорожке Дунюшка играет тихо
из чурбачков избушку строит
серьезная девчурка
губки сжала, в ниточку свела
волосенки белесые в тонкую коску сама нынче заплела
глянет со вниманием
то на икону преподобно-мученицы Евдокии
то на сестер старших –
Анюта и Дашутка поодаль на лавке куклу шьют для нее
У куклы этой косы толстые из чесаного льна перевиты лентами
сарафан из лоскутков ситцевых пестрых
да тятиными красками черные глаза и брови наведены
и ярко-красный рот
Отец в горницу входит
Тонкая детская ладошка радостно в крупных пальцах отца
И еще столько-то лет прошло
Стариком сделался с белой бородой
Давно умерла жена-хозяйка
Разлетелись из дома старшие дочери
Одна Дунюшка при нем осталася
И вот сегодня
назначен праздник с фейерверком и парадом
солдат в костюмах русских и французских гренадеров
в его честь
в честь последнего, стадвадцатишестилетнего ветерана
Забыты распри давние,
все благородно празднуют
посол французский пожимает руку богомазу старому
День завершился разноцветьем фейерверка в темном небе
Спит утомленный праздником старик на пухово́м диване
а Дунюшка, локтями опершись на чистую столешницу,
читает сочиненье госпожи Гийон в оригинале,
научена французскому отцом
шепча слова прилежно

Vie de Madame Guyon Ecrite Par Elle-Même
Жизнеописание госпожи Гийон, ею самой написанное

Читает Дуня том второй
На ярмарке купила у старинщика-торговца
Иконы продавал, подержанные книги,
серебряную посуду…
Сегодня в город съехались корреспонденты всех газет
На скромный дом табличку прикрепили
Здесь ветеран живет минувших войн
давно прошедших войн
истории осколок уцелевший, живой здесь живет
И только Дуня знает, но не скажет никому
а только знает,
что отцу не сто двадцать шесть лет, а всего лишь девяносто девять
и свои воспоминания о встречах и боях он сочинил по большей части
Ну и что!
Сон уводит старика в детство самое далекое
взаправдашнее
Сколько лет я сам не помню
Почему все умерли?
Мать сидит на земле
ноги босые вытянула под юбкой белой
руки загорелые на белую юбку упали усталые
А за околицей плетень
clôture et clôture
la fenaison
Неуклюже наклонился мой отец –
стоптанные башмаки
Мальчишки деревенские кричат «Ноэль! Ноэль!» -
Рождество зовут
А Дуня-Дунюшка молчит
За околицей плетень
И не сказала ничего
Не открылась никому
Не сказалась никому
Тятеньке такая радость!
Пусть!
А если где неправда,
грех на мне
Дуня вяжет чулок
И во сне старик услыхал стройный хор музыки, игравшей какой-то неизвестный,
торжественно сладкий гимн.
И напев разрастался…
Ах да, ведь это я во сне…
И он услыхал во сне звонкий юношеский голос:
- Не бойтесь, вам ничего не сделают. Войдите, войдите…

ПРИМЕЧАНИЯ

В Саратове проживал некий Николя Савен, действительно пленный наполеоновский солдат, измысливший себе биографию более значительную, чем она являлась в сугубой реальности.
Жанна Гийон – католический мистик семнадцатого века, проповедовала мистическое единение с Богом. Её сочинения были переведены на русский язык в восемнадцатом веке и, по свидетельству Мельникова-Печерского, пользовались популярностью у старообрядцев.

суббота, 24 мая 2025 г.

Андрей Кавадеев. Звуки Великого Радио. Этнические истории


ЗВУКИ ВЕЛИКОГО РАДИО

Этнические истории

ТУНИС

Крымская история

Все придумала она, Анна.
Ей нравилось, что он – Нехлюдов, что он бреется бритвой “Шарп”, что он богат и немного заика. Она сразу заметила его белую панаму — такую нелепую в Ялте – в пестром окружении шляп, картузов и фуражек.
Она даже остановилась, чтобы разглядеть его лучше. Такого растяпы Анна еще не видела. Присев на краешек парапета, он неловко пытался открыть бутылку пива авторучкой “Паркер”.
Ему было очень неловко: шипящие язычки пены, свистя, вырывались из-под неподдающейся пробки и стекали прямо на его белые брюки.
Она открыла сумочку и, улыбаясь, молча протянула ему связку ключей. Ей даже дурно стало от того, какой неземной кролик попался в силки.
“Анна”, — сказала она, пытаясь подавить волнение ловца, — “а вы женаты”.
Взгляды их встретились. Глаза у него были неописуемые – черные, лучистые, влажные. В аккуратно подстриженных щегольских усиках пробивалась седина – с одной стороны, с правой.
“Нехлюдов”, — робко, даже как-то встревожено, представился он, никак не попадая изуродованным “паркером” в нагрудный карман.
“Олег, наверное”, — мечтательно произнесла Анна, смотря вдаль, на сияющее ожерелье Массандры, — “жена и дочка приедут через три дня. Для них забронирован душный люкс в “Ореанде”. По утрам они сидят в шезлонгах, томно развалясь, и читают Чехова. Впрочем, нет, не Чехова – Чейза…”
Анна рассмеялась – легко и просто, так, чтобы у него пропал страх. Была она белокурой, с ямочками. Смуглая, почти креол.
“Ну, в общем-то сын… — в ответ засмеялся он, — но в остальном…”
“Абсолютно ничего сложного, — чуть надменно заметила Анна, — подержите собачку”.
“Какую собачку?” – не понял Нехлюдов.
“Во-о-бра-жа-е-мую”, — продолжала игру Анна, — “вы знаете, как здесь говорят? Юх! Они говорят, представляете, юх! А как они называют даму с собачкой?! Нехлюдов, заткните уши – “дывчына с кабыздохом”!
Анну несло. Она чувствовала то, что больше всего любила – его и н т е р е с, его слегка затрепетавшее либидо, его, уже не случайную и не праздную нервность, его скрытую под белыми брюками нервную плоть.
В ресторанчике, под длинными тенями (уже смеркалось), сидя над терпким бокалом, он, наконец, разговорился.
Олег Иванович Нехлюдов. Имеет жену, имеет сына. Чем-то управляет в банке. Конечно из Москвы, но больше любит Малаховку, дачу, рыбалку, ягоды да грибы. Времени не хватает, все чем-то занят, баланс.
Анна быстро перестала его слушать, не слишком боясь упустить что-то важное, сложное. Нет, не для этого придумала она это все, Анна. Три дня, душный, почти бездыханный “люкс” в “Ореанде”, глупая, никому не нужная любовь на четвереньках у поверженного шезлонга. А Дамы нет. Есть две собачки.
“Довольно! – сказала себе Анна и одним махом осушила бокал с его липким, глупым вином.
“Довольно! – громко сказала Анна, пристально глядя в его наполняющиеся давешним страхом неописуемые глаза, — э т о г о не будет! Я не буду целовать вас, Олег, возле памятника Чехову, я не буду плавать с вами в пунцовом купальнике на гидропеде, я не собираюсь так же танцевать в чем мать родила на стойке полночного бара и делать вам каждые полчаса минет в оливковой роще на Поликуровском кладбище. Если не так – до свиданья. Здесь придумываю только я, Анна”
Трудно было адекватно описать состояние Нехлюдова. Он одновременно и остолбенел, и ожил. Да, конечно, если начистоту, то так и должно было случиться: и шезлонг, и четвереньки, и гидропед, и даже оливковая роща. Ведь он не первый раз в Крыму. Он даже любил это – изменять жене ровно за три дня до ее приезда. Пунктуальность управляющего, что делать. И вдруг белокурая, с ямочками, почти креол. Какие-то воображаемые собачки, «дывчына с кабыздохом». Черт!
«Так чего же ты хочешь?» – хрипло спросил Нехлюдов, пытаясь нахмуриться. Ему понравилось, как он грубо, «по-мужски», перешел на «ты».
Как она ждала этого мига, как надеялась на него! Неземной кролик в прочных силках ловца. Ему не выбраться, братец Лис. Он потрясен, он встретил женщину, которая хочет чего-то н е т а к.
С каким равнодушием она смотрит на его холеный белый палец с бриллиантом, как нелепа эта бутылка «Черного Доктора» между ними. Черный Доктор – это она, Анна. Она пьянит и опьяняет. Только она дает жизнь и не дает жизни.
«Слушай, Нехлюдов, — совсем близко, смешав дыханья, наклонилась Анна, — это час твоего и моего торжества, это минута нашей судьбы. Отсюда и только отсюда мы выйдем в море, полное чудес и озарений. Мы переплывем этот негостеприимный Понт, пройдем Дарданеллами и Мраморным морем, обогнем Пелопоннес и возьмем курс на таинственно-мерцающий вдали Тунис».
Глаза Анны источали яростное вожделение и восторг. Никогда в своей жизни клерка Нехлюдов не видел такого. Дрожь непонятного, томительного озноба пробежала по его спине.
«У тебя есть деньги, — горячо продолжала Анна, — брильянт на пальце, «паркер» в специальной коробочке и много, много, много огромного желания. Запомни, ты встретил ту, с которой еще успеешь убежать, ту, единственную, которая полюбит тебя в Тунисе».
«Она сумасшедшая, а я, кажется, пьян» – пытался прийти в себя Нехлюдов, но слова этой женщины волновали его по-настоящему, дико. Язык его высох, а рот был нем, словно у ловца жемчуга.
“Сейчас уже второй час”, — сказала Анна, взглянув на Луну, — “и сейчас нам пора отправляться в путь”. Там, вдали, у второго причала, стоит “Тритон”. Вся команда пирует на берегу в “Кривом Якоре”. На яхте лишь один капитан, но он в доску пьян и вряд ли проснется до утра.
“Мы угоним яхту?” – не своим голосом спросил Нехлюдов.
“Конечно. И если потребуется э т о, — произнесла Анна, доставая из сумочки миньятюрный револьвер, — то используем э т о”.
Анна торопила Нехлюдова. Спеша, они зашли в его гостиничный номер, наскоро собрали дорожный несессер и по лунной мостовой направились в порт.
На «Тритоне» все огни были потушены, тлел лишь тусклый фитилек радиорубки.
«Я никогда не управлял яхтой» – промямлил Нехлюдов, ползком пробираясь по трапу.
«Это проще чем открыть «паркером» бутылку, — улыбнулась Анна.
Оказавшись на яхте, она быстро и четко отдавала команды.
Нехлюдов, почти не понимая, что и зачем делает, носился как юнга с кормы на нос и обратно.
Вскоре произошло чудо. Яхта плавно отошла от берега и, издавая спокойный, равномерный, ночной шум, устремилась в самое сердце ночи.
Теперь они стояли рядом – на капитанском мостике. Нехлюдов держал штурвал, а Анна, вонзившись губами в серебряную сигаретку, отдавала отрывистые приказы.
«Вот теперь ты стал тем, кем только казался. Н а с т о я щ и м у п р а в л я ю щ и м. Ты управляешь яхтой, этой ночью, миром, ты управляешь мною, Нехлюдов. Вот когда ты должен любить меня на четвереньках у шезлонга…»
То, что произошло потом, Нехлюдов помнил всю жизнь. Тот пьяный капитан был, видимо, решительный противник Туниса. Он слишком мало выпил, тот капитан. Его рука не дрогнула. Нехлюдов никогда не слышал выстрела так близко…
Инстинктивно, не зная зачем, он бросился вперед, сшиб и подмял под себя яростно сопротивлявшегося человека. Нехлюдов был крепче. Заметив, что капитан не шевелится, он, пошатываясь, вышел на залитую луной палубу.
«Анна, Анна!» – позвал он.
Но никакой Анны на палубе не было.

ЯЗЫКИ ЛЮБОВНИКОВ, ПАХНУЩИЕ САКЭ

Первая японская история

Я плачу пятнадцать монет и получаю взамен кусочек дерева, заменяющего билет.
Гейша в зелёном кимоно, белых перчатках и очках в роговой оправе подаёт мне подушку и маленький поднос с чайником. Лицо её, одновременно и якутское, и мордовское, отражается в фарфоре и становится тысячеликим.
«Ёсе» — чайный домик. Шестеро японцев полощут опиум с примесью жасмина и жжёного сахара.
На секунду створка ширмы открывается – озабоченная Нацуко ищет меня. Она уже в гриме. Брови её стали выше, губы выкрашены и ярко-пунцовы. Увидев, она машет мне узкой перчаткой. Сейчас дадут драму.
Интерьер «чайного домика» прост, как внутренность циркового барабана. Вдоль стен, перемежаясь, стоят белые и красные лампы. С них свисают длинные фальшивые ветки сакуры. Сцена мала и пуста, и лишь у самого задника приловчился ящик, обитый фольгою.
Уют и позолота напоминают мне старую рождественскую открытку, подаренную отцом.
Плешивые огоньки. Ёлка, подмигивающая вечности красными, жёлтыми и изумрудными огоньками. Под ёлкой – неказистый шоколадный щелкунчик. Это мой отец. Маска фольги на его лице сияет. Сияют так же бурые рукавицы и мешок, в котором спрятаны известные дары: игрушечное ружьецо с леденцовым прикладом и сахарными пулями, иерихонская дудочка, способная разрушить карточный домик, стеариновая лошадка с замаскированным фитильком.
Бьют часы, сработанные из печатного пряника, ружьецо палит по бумажным снежинкам, во всю мощь дудит иерихонская дудочка, встаёт на дыбы и бьёт стеариновым копытцем лошадка с острым фитильком в гриве. Начинается понятная и много раз сбывавшаяся жизнь:
Цветы изобретают вальс
Мышиный Король обречён
Щелкунчика спасает Уродина.
С потолка, поглощая полсцены, спускается чёрное, хищное полотно с иероглифом. В нём скрыто имя гидайо – певца, выступающего первым. Гидайо исполняет гундан. Гидайо стар, но с молодой мокрой кожей, блестящей как бивень. Голос его вибрирует, то как осиный рой, то как полёт бумеранга. Там, где сюжет закручивается в узелки авантюр и событий, гидайо громко и сочно бьёт себя по острым коленям двумя ослепительными веерами.
В деревне, на севере, живёт старик. Он одинок и никто не греет его ног. Никому не нужен его титаник, спрятанный в складках шёлковых панталон. Никто не трогает его мохнатых бровей. Никто не промокает влажных глаз подолом пёстрой нагойской юбки. Целыми днями смотрит старик в окно. Но ничего не видит в окне.
Гидайо почти умер. Глаза его закрыты и из них текут слёзы.
И вдруг – оба ослепительных веера подняты вверх, голос обретает красоту и высоту кипариса. Старик получил письмо. Это письмо от девушки. Она ждёт его в Беседке Желаний на берегу Ручья Удовольствий. На сцену выбегает, снаряжённая деревенской простушкой, Нацуко. Она размахивает руками, подпрыгивает и теребит живот. За нею, бесшумно подкравшись, выскакивают два музыканта. Их сямисэны оглушительно какофонят.
Беседка. Старик. Девушка. Старик и Девушка. Девушка и Старик. Он целует её в грудь. Она кормит его рисом. Она кормит его грудью.
Жизнь вырывается наружу, как бенгальский, как антонов огонь. Жизнь вырывается наружу, как феерия конфетти, как веснушки на лице Девушки, как веснушки на лице Старика, как веснушки на лице Будды.
Жизнь – вырывается. Она хохочет, как хохочет прикинувшийся мёртвым, как хохочет вдова, которая во сне трахается с умершим мужем.
Лопаются белые и красные плафоны «чайного домика», по фальшивым веткам сакуры взбираются языки любовников. Они раздвоены и розовы, языки стариков и дев, гейш и тамбуринов, пажей и цариц, уродов и красавиц, цыган и цыганок, политиков и шахматистов, начальников поездов и тюрем.
Чешуйки розовой пены. Властные губы Нацуко, целующие желтомордый Нарцисс. Сосок проткнут серебряным иероглифом. Слева – янь, справа – инь.
Я выдою всё молоко твоего «иня». Ты станешь суха, как засуха.
Бей же, бей этого старика по его острым, хитрым коленям. Он жил сто жизней, он видел веснушки на лице Будды, он вился ящерицей на могиле твоего отца, он был павианом, камнем, трепангом, беседкой, в которой сидит.
Павиан с оторванной задницей. Трепанг, у которого поехала крыша.
…Губы Нацуко и её щёки, цветущие пышным туберкулёзным цветом.
Языки любовников, пахнущие сакэ…
Старик, ты умер?
Япония между ног.

ДАМА КОЗЬЯ НОГА

Испанская история

В моей памяти возникает траншея, обветренные губы маленькой Розы и ее шепот, полный нежности и болезни.
Бабушка Маринэ рассказывала о легендарной Амуэз, большим волшебством породнившей их род со знаменитыми грандами Аль-Косе. Мне не передать детского рассказа Розы и в моем воображении разыгрывается сцена такой, как мог бы описать ее великий Эркулано.
«Несчастия этого рода, по жизни даже плодовитого, начались с того, что первый неудачный предок фамилии – дон Чезаре, полюбил охотиться в Андалузии на карликовую газель.
Не требуя от охоты большего, чем просто загнать пару своих мустангов сиреневого отлива, дон Чезаре подстреливал к обеду пару специально подбрасываемых для него пулярок, откормленных грецким орехом и, сделав «пиф-паф» по давно стреноженной газели, смело отправлялся в родовой замок Аль-Косе, где предавался плотной трапезе и вину под громкие вопли девушек с тамбуринами.
Чезаре был ещё молод, но уже пристрелил двух сарацинов, чьи высохшие головы красовались на въездных воротах.
Словом, Чезаре Аль-Косе жил как полагалось, имел эфиопку для забав и лениво засматривался на свою ближайшую соседку Инессу Хесус Марию Брабант.
Внезапно произошёл случай, прискорбным образом переменивший молодую жизнь гуляки и гранда.
Однажды дон Чезаре, слывший большим любителем зеленых оливок с косточками, по неосторожности ли, по наваждению ли, отведав деликатеса, глубоко подавился. Глаза его тотчас вылезли из орбит, дыхание обратилось в хрип, цвет лица приобрёл зловещий оттенок. Все попытки домашних лекарей оказались тщетными – косточка глубоко зашла в горло, что грозило дону Чезаре неминуемой гибелью. Слуги сбились с ног. Мать дона Чезаре – Донна Агриппина Секунда порвала на себе одежды, обнажив тощие гуттаперчевые груди, но не помогло и это. Кузен Чезаре, дон Хуан Пигмалион, что есть силы хватил его оглоблей и едва не лишил жизни. Но проклятая косточка не выходила. От несчастного по очереди отвернулись святой Бонифатий, святой Бартоломео, святой Себастиан и святая Анна.
И вот, когда, казалось, гибель молодого гранда неминуема, из боковой калитки явилась престранного вида девица, по обличью и одеждам своим напоминавшая барселонскую цыганку. Волосы её, чёрные и жёсткие, как проволока, никогда не знали гребня и вились как у Горгоны. В них запутались острые виноградные листья.
«Я спасу его» — выкрикнула цыганка с той грубой силой, которой можно только повиноваться, — «но он будет мой».
Сказав это, она подошла к оливе, росшей посреди атриума, и сочно плюнула в её крону. В тот же миг из начинавшей сереть пасти дона Чезаре выскочила проклятая косточка.
Делать было нечего – слово было дано. Четыре дня спустя Аль-Косе предавался пьянству и веселью, празднуя второе рожденье. Невеста, однако, не пожелала даже переменить платье и оставалась всё время в своей простой «столе», прочно прикрывавшей всё её тело вплоть до тяжёлых кожаных сандалий.
Дон Чезаре не остался равнодушен к своей спасительнице. Амуэз Роза Горгон – так звали цыганку – понравилась ему. Чёрные глаза, смуглая кожа, стройный стан, высокая грудь и, надо полагать, ещё много-много горячей страсти.
Наконец, когда все изрядно выпили, закусили и натешились фламенко, молодых повели в опочивальню.
Дона Чезаре распаляла похоть. Он готов был овладеть Амуэз прямо на лестнице. Но, не прошло и часа, как за молодыми закрылись створчатые двери, фамильные своды Аль-Косе огласил жуткий вопль. Вбежавшей прислуге открылась ужасная картина. Дон Чезаре лежал бездыханным на ложе любви, а по его распростёртому телу скакала полуженщина-полугазель. Смуглые ножки её оканчивались острыми копытцами.
Истово крестясь, слуги попятились к лестнице. Дьяволица газель дико смотрела на них, и в ее огромных очах бушевал пламень.
Немного опомнившись, иные из слуг сделали попытку приблизиться, на что грозная Амуэз скакнула с постели на пол и, сделав рукою чудовищный пасс, произнесла голосом, уже ничем не напоминавший человеческий:
«Он дал мне клятву и он мой. И жизнь, что только что завелась у меня под сердцем, тоже моя. Никогда, заклинаю, не ищите нас. Но наш род никого не оставлял без благодарности. Идите же к той оливе, и возьмите то, что теперь принадлежит вам».
С этими словами Амуэз с невиданной силой обхватила шею лежащего дона Чезаре и без видимого усилия увлекла его в растворившиеся сами собой окна. Мгновение – и опочивальня была пуста.
Опешившие от неожиданности слуги сначала бросились на колени и стали истово креститься, но, видя, что новобрачные исчезли, кинулись вниз, к роковой оливе.
И чудо представилось им. Освещенная со всех сторон факелами, олива все переливалась чудесным светом, а зеленые ягоды ее, едва созревшие, превратились в золотые…».
Я смотрел на маленькую Розу, на ее вдохновенное лицо, и мурашки бегали у меня по коже. Я ведь точно знал: опустив глаза, я увижу под детским платьицем маленькие смуглые ножки, оканчивающиеся узкими, как туфельки, остренькими копытцами.

ОШИБКА ЧТЕЦА

Вторая японская история

Нацуко, Нацуко… Сакэ через трубочку. Любовь через трубочку. В переводе твое имя означает «летний ребенок».
Когда-то я жил в Москве и сочинял Вальсы. Да, да мне так и хотелось – всегда писать Вальсы с большой буквы. Видимо, потому что «Вальс» всегда напоминал о Штраусе, Штраус напоминал страуса, а страус – птица большая.
Вальсы «скрыпели» под моим пером. Каждый сочинитель Вальсов знает, как «скрыпят» под пером ноты. И если Штраус прославился «Голубым Дунаем», то я размахнулся «Голубой Индигиркой».
Нацуко, смеясь, бьет меня по губам тростниковым веером. Мы лежим на огромной перине в третьеразрядном отеле на Мюльштрассе. Я пью сакэ через трубочку маленькими теплыми глотками, а Нацуко распаривает лезвия для срезания мозолей. Скоро придет ее Старик. Он отплясывает на сцене в тяжелых японских сабо, и после каждого выступления пятки его становятся тверды, как черепаший панцирь.
«И где теперь твои Вальсы?»
«Там же, где и Штраус».
«Я тоже знаю один вальс. Вальс «Каприз».
Внезапно Нацуко резко вскакивает с перины, хватает дымящийся таз и начинает носиться по комнате, изображая вальсирование. Халат с золотым горошком плавно распахивается, и на свет божий показываются прелести юной Японии.
Глядя на Нацуко, я зачем-то вспоминаю величавого Чандрагала, восседающего в своей бакалейной лавке и неспешно рассказывающего о том, как надо правильно отправить покойника на тот свет.
«Чтец, — говорит Чандрагал, читая заупокой, не должен прикасаться к голове умершего. Ибо дух Будды должен выйти на волю только через макушку. Если же чтец невзначай коснется уха покойника, душа того выйдет сквозь ухо – и все начнется сначала. Спервоначала душа окажется в стране «гандхарвов», духов, которые населяют музыкальные инструменты – разные там флейты, тимпаны, гандуры. В этом невещественном состоянии душа опять проживет жизнь и лишь только затем родится в исходном месте – мире людей, чтобы, умерев и там, вновь вернуться на смертное ложе. Такова цена ошибки чтеца».
Чандрагал прикладывается к кальяну и пускает по лавке густой ароматный клуб.
Я суеверно прикасаюсь к уху, затем встаю, но прежде чем выйти, подхожу к Чандрагалу и трогаю его за плечо.
«Я напишу завещание на твое имя. И в нем будет только один пункт: после моей смерти прошу проследить, чтобы каждую из моих ушных раковин плотно заткнули беруши».
Очередной клуб дыма скрывает от меня трясущуюся бороду Чандрагала, а потом видение оглашает ужасный звук падающего таза и истошный крик Нацуко, обварившей Вальс.
 
СКАЗАНИЕ О БЕЗГОЛОВОМ СИЛЬВЕСТРЕ

Немецкая история

1. Ночная арабеска

Мюнхен. Кафе «Шиллер». Кружка тёмного пива и туалет в подвале. Трое педрил. Они ждут, когда ты подойдёшь к писсуару и вытащишь свой титаник. Но ты заходишь в кабинку и закрываешься на крючок. Мучительная пауза и вздох разочарования. «Горе, горе, горе!» — жалобно воют геи, с надеждой взирая на крутую лестницу, по которой спускается толстый бауэр с отрыжкой.
Стены «Шиллера». На них фотографии в тёмных и коричневых рамах. Никакой общей идеи. Вот Армстронг выпучил шоколадные очи, выдувая из тяжёлого горла раскалённый сакс. Чуть поодаль, снабжённый высохшим букетом маргариток, Liebe Adolph жмёт руку толстой пловчихе, с блеском выигравшей первенство бундеслиги.
Сильный грохот отвлекает меня от стен. Пьяный бауэр падает с лестницы прямо в жаркие голубые объятья. В подвал спускается полицейский. Я возвращаюсь к своему пиву. Педрилы с визгом бегут из подвала. У выхода они едва не опрокидывают молодого араба. Араб чешется и что-то лопочет. Он не по-арабски пьян. Его здесь все знают. Да и кто не знает Ибрагима Аль-Хорезми, единственного сына посла Омана, Абдуллы Тулуз-Лотрека.
Внимание Ибрагима привлекает стеклянный аппарат, доверху набитый висбаденскими игрушечными сильвестрами. Араб достаёт горку мелочи и начинает аккуратно выуживать игрушки. Вначале ему не везет. Непокорные сильвестры никак не хотят ловиться на крючок, хватающий их за колпаки и шубки. Ибрагим приходит в неистовство. Он громко прищёлкивает, руки его трясутся в азарте, глаза подёрнуты наркотической пеленой. Монеты одна за другой исчезают в хищном провале. Но вот дело пошло. Сильвестры начинают попадаться на удочку. «Сильвестра! Сильвестра!» — неистово кричит араб, рассовывая игрушки по карманам и притоптывая. Всё нетрезвое пивное общество привлечено этим экстатическим иллюзионом.
Наконец, истратив все свои марки, Ибрагим достаёт из аквариума последнего сильвестра. Шатаясь, он идёт к двери, роняя на ходу игрушки и не замечая этого. Я подхватываю бордового человечка и выхожу следом. Некоторое время мы быстро идём по Шиллер-штрассе, затем сворачиваем в переулок. Я, не зная зачем, преследую его. Остроё чувство незавершённости переполняет меня. Интуиция не подводит. Когда я сворачиваю в глухой двор, он бросается из своей засады, устроенной возле мусорного бака. В руке Ибрагима изогнутый серебряный полумесяц. Он промахивается совсем чуть-чуть и его нож летит мимо. «Сильвестра! Сильвестра!» — истошно кричит араб. Некоторое время мы молотим друг друга, не замечая боли. Снег вокруг нас покрывается мелким красным горошком. Наконец, что-то меняется в нём. Возможно, пришло время намаза. Совершив отчаянный прыжок, он скрывается в лазейку между домами.
Плащ мой порван и выпачкан кровью. Шарф валяется на снегу. Где же его сильвестры? Я подхожу к мусорному баку и осторожно приподнимаю тяжёлую крышку. Бак набит игрушками. Араб видимо приносит их сюда со всего города. У каждого сильвестра аккуратно оторвана голова. Маленький колокольчик, дребезжащий на шапочке. «Сильвестра! Сильвестра!» — вопиёт безголовая немчура.
Под моей подушкой прилёг безголовый Сильвестр. Ты боишься его, Штеффи? Ах, да, мой галстук изорван в клочья и пятна крови на плаще. Это не кровь. Это красное вино лугов, это пиво пастбищ. Ты так редко видишь меня спящим. Я не сплю. Я сплю. Язык мой высох, а прежде с него капали чернила. Теперь они высохли, и не осталось ничего – ни чернил с чернильницей, ни зверского языка, которому был однажды обучен. Одежды мои пали и оказалось, что не так уж они белы, как не столь бел череп у быстро лысеющего.
Достать свирель и свитер. Свирель – для крыс этого города. Все крысы уйдут, сгинут в мутной реке, где водится форель о трёх головах. Все крысы, летучие мыши, собаки, арабы, русские, вьетнамцы, турки, кнехты, бюргеры, — все, заворожённые трелью моей свирели, найдут себе вечный покой на дне этого Мозеля или Ганга.
Постирай мой свитер, прочисти мою свирель.
Убей зеленую муху на лице Ганди.

2. Краткая предыстория ночной арабески

«Я, группенфюрер Сильвестр Крумм, бывший толстый баварский мясник, а ныне худой ливийский дервиш, сижу сейчас в песчаном окопе, весь осыпанный москитами и неведомыми мне маленькими фосфоресцирующими жучками…»
Перечитав написанное, Сильвестр Крумм поморщился и вздохнул.
С одной стороны, повода для печали не было – мясницкое товарищество Мюнхена персонально ходатайствовало о том, чтобы их почетный председатель был направлен именно в Африку, а не на Восточный фронт.
С другой стороны, ужасы той дыры, в которую провалился Крумм, превзошли все его баварские фантазии.
Дивизии Роммеля настолько увязли в бесконечных песках Африки, что потеряли всякое представление не только о войне и мире, но и о западе и востоке, воде и хлебе, радости и тоске.
Англичане держали опорные пункты и караван-сараи, а по пустыне носились несметные полчища подкупленных ими вооруженных бедуинов, совершавших дерзкие налеты на отставшие немецкие части.
Вчера Крумм потерял своего последнего земляка – бывший кондитер Арнольд Топфер лишился жизни прямо на очке. Бедуин, как песчаная амфибия, подобрался снизу и насадил несчастного на пику, как вюртембергскую колбаску.
Бедуина звали Асаф Аль-Хорезми. Месяц назад, в числе своих семнадцати братьев, он вернулся из Мекки с горящим сердцем и просветленной душой. И хотя двое из братьев погибли в столпотворении у Каабы, Асаф не впал в уныние. С каждым намазом сила его как воина Аллаха, росла.
В военном лагере, где-то в Джибути, англичане научили его стрелять и метать гранаты. Взрывов Асаф сначала боялся, но, увидев как-то, что граната оставляет от неверного, ободрился и рвал чеку так, как если бы хотел приструнить зазнавшегося верблюжонка.
Когда кое-чему обученных новобранцев отправили на раскаленных катерах на север, вверх по Нилу, Асаф уже знал, что война в пустыне – верный джихад.
Андреас Мюллер, хозяйственная вошь батальона, глядя на измазанный дерьмом труп Топфера, заявил, что обмыть его нечем. Воду везли из самого Таманрассета, но вот уже третьи сутки, как транспорт не шел.
Сжав кулаки и зубы, Сильвестр Крумм вышел из палатки Мюллера, и пошел за брезентом. В километре от лагеря, в выжженном артиллерией Аль-Аюне, находилась какая-то смрадная лужа – жалкое напоминание о давнишнем ливне. Пить эту кишевшую бациллами воду было нельзя, но для того, чтобы обмыть безучастное тело друга, она вполне годилась. Завернув труп в плотные складки брезента, Крумм медленно пополз в сторону Аль-Аюна.
Асаф знал эту плебейскую особенность неверных – мыть и отскабливать своих покойников. Поэтому, заколов одного из них прямо во время испражнения, он не минуты не сомневался в том, что убитого понесут в Аль-Аюн. От своего взводного, Газневи, он узнал, что у немцев совсем не осталось воды. Таким образом, его предположения блестяще оправдывались. Совершив вечерний намаз, он еще засветло занял позицию у Кара-су. Именно так назывался вонючий арык на окраине Аль-Аюна.

3. Эпилог

Беднягу Сильвестра Крумма нашли в теплой жиже арыка. Точнее, нашли корпус. Голова на теле Крумма отсутствовала. Зато в кармане его гимнастерки нашли полное лирики последнее письмо к жене.
Письмо Сильвестра Крумма к своей жене, Лотте фон Таль.
«Хайль Гитлер, любимая. Как странно судьба разделила нас с братом. Я – в песках Африки, он – в снегах России. И только ты, которую так люблю я, и так любит он, одна в нашем доме.
Я многое бы дал сейчас за то, чтобы увидеть тебя. И его. Больше всего на свете я желал бы примиренья. Какие обиды могут быть на войне? И все же он ушел на Восточный фронт с обидой в сердце. Ты стала моей невестой, а не его. Это, как говорим мы, мясники, нечестно разделанная туша. Мне досталось твое сердце, а ему – хлыст и подкова на счастье.
Любовь к тебе пересилила во мне любовь к брату. Теперь я жду, не дождусь отпуска, когда смогу покинуть жуткий Аль-Аюн с его высохшими колодцами и мертвыми ослами на дне древних канав.
По ночам мне снится наш гудящий бар на Адельхеймштрассе, холодная кружка «Шультхайса» и твои жаркие губы, пахнущие кислой капустой и пивом.
Вальтер совсем не пишет мне. Почта из России сюда почти не доходит. Но я думаю наше примирение еще впереди.
Жди меня. И я вернусь. Всем сердцем твой Сильвестр Крумм.
Хайль Гитлер!»

ИНТРИГА

Русская история

Пора было опомниться, собрать чемодан и выйти на первой же станции.
Люди в купе, его соседи, уже ничего не стеснялись. Пожилой полковник лежал на верхней полке в одних кальсонах, а молодая парочка, казах и казашка, откровенно запирались в туалете – их ждал медовый месяц в Кзыл-Орде.
Трое суток совместного пути превратили озабоченных, настороженных попутчиков, какими они были на Казанском вокзале, в распущенных пожирателей вареных яиц, вонючего хлеба и мертвых кур.
Ардов давно не бывал в поездах. Привычка к комфорту, к уютным двух-трех часовым рейсам в Берлин или Прагу давно вытравили у него юношеские воспоминания о прокуренных тамбурах, влажном белье и эпилептических припадках хвостового вагона.
Обычно он летал вместе с Габи. За два часа они изрядно набирались шнапсом, затем брали такси и ехали в первый же встречный отель. Наутро Габи стремительно принимала душ, небрежно красилась и бежала по делам фирмы. У нее всегда был горячий график, просто раскаленный – Габи поставляла в Россию что-то неслыханное, кажется термобигуди.
Проводив Габи, Ардов любил еще немного понежиться в казенной постеле (он говорил именно так – не в постели, а в постеле), затем лениво подымался, шел к холодильнику и медленно, с наслаждением, выпивал заранее припасенную Габи баночку «гиннеса» (Ардов любил капризы, особенно изысканные). Потом он неторопливо одевался и, взяв блокнот и диктофон, шел на прогулку. Были ли это Прага, Бонн или Варшава – Ардову было все равно. И первая, и второй, и третья давно уже потеряли для него всю свою невинность. Глаз у Ардова был наметанный, злой, а перо острое. Его репортажи и путевые очерки пользовались успехом. Из ничего, из мухи, из небрежно брошенной фразы он мог сделать настоящий материал и никто не смог бы оспорить его состоятельности. Курьезы встречались Ардову на каждом шагу, будь то сумасшедший художник, рисовавший портреты Мэрилин кончиком бороды (борода при этом отрастала с неимоверной быстротою – феномен, никак не изученный амбулаторно), или приезжий перс, предсказывающий будущее состоятельным старым девам по родинкам на ягодицах.
Поздно вечером, когда возвращалась Габи, они шли в “Айриш-паб” и коротали вечер, до одурения слушая знакомые звуки “лайф мьюзик”. Они были любовниками уже семь лет и поэтому говорили мало.
В тот ноябрьский день, когда случилось то, что заставило его, бросив дела, купить билет до маленькой станции Х, в ЦэДэЭле был его вечер. Ардов на бис прочел свои смешные заметки о злоключениях одного русского папарацци. Публика – знакомые все лица – изрядно подогретая фуршетом, устроила бурную овацию. Ардов читал еще и еще, пока окончательно не охрип. В баре, куда увлек его большой поклонник Бахуса – критик Разбойный, Ардов, больше всего на свете любивший легкое пиво, позволил себе расслабиться. Засиделись за полночь. Когда Разбойный совсем раскис, Ардову стало скучно. Не взирая на отчаянные попытки коллеги затащить его в гости, Ардов решительно отказался. Не смотря на то, что в голове шумело, он рискнул все же отправиться в Переделкино. Успешно одолев тяготы заснеженной дороги и протаранив по пути сугроб, Ардов, наконец добрался до простуженной, холодной дачи.
Оказавшись в доме, он затопил камин и сделал себе крепкий кофе, решив этой ночью осилить давно от него ожидаемую рецензию на книгу французского путешественника Д.
Внезапно кто-то сильно и настойчиво забарабанил в дверь, затем не менее властный стук раздался в окно. Ардов прикрыл абажур пледом и тихо, на цыпочках, подошел к темному стеклу.
«Кто там?» – прокричал он в форточку, пытаясь придать голосу куда-то улетучившуюся крепость.
В полуметре от окна, почти сливаясь с ночью, маячила какая-то невразумительная фигура.
«Милый…милый…» – только и смог расслышать Ардов в той невнятице, что произносил незнакомец. Слегка удивило его только то, что эти сакраментальные слова произносил, кажется, мужчина.
«Идите спать…» – грубо бросил Ардов и захлопнул форточку.
Спустя некоторое время незнакомец угомонился и прежняя, ледяная подмосковная тишина окутала дом.
Ардову расхотелось читать. Промучившись с час, он со злобой швырнул рукопись под стол. Туда же отправилась и авторучка.
Проклиная незваного бродягу, Ардов принял две таблетки финазепама и устроился на кушетке.
Когда он проснулся, за окнами уже рассвело. День обещал быть светлым, солнечным. Через два дня из Мюнхена должна была вернуться Габи. Воспоминание о ее скором приезде всегда поднимало настроение Ардова, но теперь смутная тревога не покидала его.
«В чем собственно дело?» – задался вопросом Ардов и вдруг явственно вспомнил о вчерашнем визитере.
«Бродяга? Ну и что с того? Мало ли их шляется по дачам?» – успокаивал себя Ардов, в то время как ноги сами несли его к двери. Он повернул ключ, скинул щеколду, но дверь не поддавалась. Легкая паника охватила Ардова. Догадка, еще не обозначенная словесно, поразила его. Он, что есть силы нажал на дверь, и с трудом просунул руку в образовавшуюся щель. У самого порога он наконец нащупал то, что служило ему помехой.
Ардов в ужасе отдернул руку. Ибо то, что он понял, действительно внушало ужас. На крыльце лежал насмерть замерзший человек. Не было сомнений, что это был тот самый, ночной… Ардов заметался по дому, совершенно не зная, что предпринять: вызвать полицию? скорую помощь? сторожа? соседа? Проведя битых полчаса в дикой беготне из угла в угол, он не придумал ничего лучшего, чем выставить раму и вылезти из окна.
Раскаленный морозом воздух хлынул в гостиную. Ардов осторожно обогнул дом и увидел, наконец, то, в чем он уже не сомневался. На крыльце, ничком приникнув к двери, лежал человек в темном, поношенном пальто. Рыжие, с проседью волосы. Обнаженные руки закрывали лицо.
Ардов оглянулся на калитку. Дорога превратилась в снежную пустыню. По ней никто не шел. В окрестных дачах было одиноко и тихо. Ардов понял, что никакой милиции он вызывать не будет…
В кармане бродяги он нашел грязный, сложенный вчетверо тетрадный лист, на котором химическим карандашом был записан какой-то нелепый адрес: полустанок, улица, женское имя Багира. Кзыл-Орда.
Больше Ардов не нашел ничего.
Зарыв незнакомца прямо в снег возле одинокой ели на границе участка, Ардов собрал чемодан и поехал на почту. Дав телеграмму Габи, что скоро вернется, он отправился на вокзал.
И вот теперь, оставив позади трое невыносимых суток пути, Ардов стоял в тамбуре тормозящего поезда. Он и сам не знал, зачем едет по этому адресу, и кто эта Багира, и что она сделает с ним, когда получит его скорбное известие. Но Ардов любил интригу, страх, происшествия. Он ждал чего-то тревожного, яркого, он любил с л у ч а и.
Ему понравилось, как ловко он спрыгнул с подножки, как мастерски поймал чемоданчик, как спокойно выпил в станционном буфете стакан липкого портвейна, как быстро разобрался с незнакомыми улицами и нашел нужный дом. Ардову нравилось, что с такою же непринужденной ловкостью и простотой человека мира он будет бродить с Габи по берлинским пивным, говорить с немцами об интерактивном искусстве и писать роман, который принесет ему мировую славу.
Дом, в полном соответствии с интригой, находился в конце узкой, кривой улицы, падающей прямо в овраг. Но когда Ардов подошел ближе, из его груди вырвался вопль разочарования: все четыре окна дома были плотно, крест-накрест, заколочены.
«Вот тебе и интрига» – промолвил Ардов с досадой, — «ехать трое суток к черту на рога, чтобы пять минут постоять возле сарая».
Он смял листок с адресом.
«Так нет же» – запальчиво произнес Ардов, — «я все равно хоть что-нибудь узнаю».
Он подошел к двери и дернул за ручку. К его великому изумлению, дверь покорно отворилась. Внутри была полная тьма. Помедлив, Ардов достал спички и переступил порог. Он сделал несколько слепых, неверных шагов. Сердце его отчаянно билось, в висках стучало. Вдруг откуда-то сверху послышался адский свистящий звук. Ардов отчаянно вскрикнул. Жесткие, железные лопасти поглотили его. Он почувствовал, как на его голову обрушивается легион боли. «Милый, милый…» – почудилось ему…
Спичка, выпавшая из руки Ардова, зажгла кучу ветхого тряпья и мгновенное пламя, прежде чем охватить дом, осветило и седую от пыли горницу, и человека, неестественно распростертого на полу, и лежащий прямо на его груди, с ржавыми, еще вращающимися педалями – велосипед.

ЗВУКИ  ВЕЛИКОГО РАДИО

Казахская история

Жизнь – и жестокие в ней, и цвет обрусевшей казахской степи, и обрусевшая, потерявшая весёлые туземные погремушки в голосе робкая, рабская казахская речь, и отлив реки в чёрные лёгкие вечноживущих гадов, и бесплодье высохшего лона жены, и летние, бесхитростные звёзды, и зимние, безмолвные зори, — всё это и было сутью и душою казаха по имени Серке.
Серке – имя случайное и наречённое сгоряча, у арыка, на пари с краснобаем-соседом, но что не вытерпит младенец, родившийся весом с небольшую кошку от отца с неправильным развитием?
Жизнь Серке – что вам рассказать о ней – любой казах расскажет о ней в метафорах и эпитетах вечных, как узор ковра или тюбетейки. Жизнь Сыктыма интересна нам, сознаемся, только трепетом одного своего проявленья, и больше ничем не важна она нам, пишущим зверям Севера, ни степью своей, ни речью, ни лоном казахской жены.
Серке унаследовал от отца своего неправильный мозг. Проще говоря, был Серке дурачок-водовоз.
Вода в тех краях редкая, кислая, злая, и её хотят все. Хотели её и в военной русской части, где работал, сказано кем, наш Серке. В военном человеке большой дикий зверь сидит – это известно всякому казаху. И нет в мире такой похоти и такого греха, которого не испробовал умирающий от скуки русский военный солдат.
Явления Серке ожидали все. И не было границ для их святотатства, и на влажной спине казаха, на тёмной, единственной рубахе его, всегда белела цинично пришпиленная канцелярской кнопкой записка: «люблю любого».
И Сыктым вёз эту надпись, и призыв этот, как призыв и слёзы не его Бога, расплывался и распространялся по степи пустой, бездыханной.
Люблю любого! – кричал дикий куст в ответ на безумную проповедь казахского Моисея и на тонкой, хирургической остроте его зажигался магический огнь.
Люблю любого! – цыганило небо, раскрывая жадную пасть старухи-Земли.
И падала на землю, усыплённая сонным зельем, полуживая сыктымова кляча, и вместо лучших лепёшек в мешочке с едой оказывался мертвый суслик, — и не перечесть всего, во что облекалась трагедия временноживущих перед тем, как слиться ей с эпосом долгожданной Вечности.
Серке любил звуки Великого Радио. И тайну извлечения их особенно любил он. Как менялось, как радостно морщилось его лицо, когда трясущийся от хохота дневальный, подкравшись, неожиданно и резко поворачивал засиженный мухами рычажок и откуда-то из-под жжёной земли, из-под засухи и черни, из-под дикой травы степей, вырывался звук или голос, и столько воды – редкой, злой и кислой, было в этом голосе. Целый источник бурлящей, бурой, горькой воды.
Сыктым не знал, откуда берутся Радио и Вода.
Сыктым был глуп, вечно юн и древен.
Но он любил всё незнаемое любовью доверчивой новорождённой кошки, и слепы были глаза его, но уже предвкушали свет.
И был день, когда отняли у Серке его звуки. В тот миг его слух ласкала коварная, правильная речь нового маленького диктатора и музыка её, умилительная и проворная, веселила простодушное сердце казаха.
Вдруг – всё. Музыка стихла. Диктатор стих. Тишина, безотказная, как судьба, заложила уши, упразднила слух.
С бушующим горем в сердце кинулся Серке – и встретили его голодные, затаившие грязный смех.
«Электричества нет» — ответствовал пошлый военный голос.
«Где же електричество есть?» — робко, волнуясь, глотая слюну горя, спросил казах.
«В соседней части есть. Принеси».
«Сколко, сколко принести – то его?»
«Мешок».
И когда он ушёл за мешком электричества, ушёл один, без спящей клячи, почти босой, в полдень мёртвого лета, дневальный снял потную трубку и, давясь и фыркая от хохота, пролепетал:
«Ушёл. Как придёт, положи ему в мешок плитняк».
А по пустыне, за лучшей своей мечтой, разбивая чистотой своей иллюзии мыльные пузыри беснующегося смеха, окружённый вокруг неправильной своей головы оранжевым нимбом безумия, шёл Казах За Радио, и пленные радиоволны покорно шли за ним вслед, слагая в его честь прекрасные гимны в честь Разуму и Здоровью.

БЕЗ ЧУВСТВ

Цыганская история

Задумчивая, затхлая земля, весёлая, как старуха-столетка, забывшая все запахи жизни, все лакомства её быстротекущей тризны, путающая головы внуков и маков, называющая дочь именами угодников, присочиняющая в умилении бесстрастные слова затянувшейся исповеди. Такова пригородная Московия, свежая и горькая, как саван, дремучая, глухая и хищная, как сова. И только хищникам – ловким и ладным – живётся в ней.
С поезда ссадили цыганку. Оглядев тупым, но зорким глазом пространство отпущенной и нежеланной воли, цыганка топнула ногой и плюнула в землю густой, взволнованной жижей. Станция была маленькая, да и не станция вовсе: стоял под небом пустой, заколоченный домик, словно памятник человеконенавистнику.
Цыганка всмотрелась. Вдали, просвечивая сквозь тоску деревенского вечера, таились тусклые огоньки. Туда и побрела торопливая гостья, и не имени её, не лица, не запомнили небо, дорога, домик.
Было лето – скажете вы. Возможно. Возможно, в нём были запахи и звуки, и много во что-то обращаемой страсти, и лился пот с ненасытных любовников, и кто-то впервые узнавал про кита и бывшего в нём человека, и сирень наизусть выучивала человеческое слово «красиво», но нет ни в ком ныне свободы живых, неописанных слов, душегубов молчания дара.
Цыганка – о чём она думала? О чём думает береза? О зарубках для сока, о бересте, пошедшей на язык. Есть огромная, великая тайна ничего не значащих людей.
Задумчивая, затхлая земля. По ней идёт задумчивая, затхлая путница. До деревни далеко, но она, кажется, не знает счёта и всё ей чудится близко, просто.
И с тою же урождённой свободой хищника, живущего от жертвы к жертве и не знающего другого исчисления времени, цыганка стучит в окно, что всех ближе, весело, страстно и дико входя в жизнь тех, что с краю.
«Ты цыганка и есть. Золотая, ить, вылитая, и волосики у тебя, ить, золотые, чернявенькие, и глазки косые. Вестимо, цыганка, умница, хозяйка большая, табору зависть, цыгану утеха» — воркует она некоторое время спустя хозяйке – пожилой, но не старой, которая, сонно и угрюмо сощурясь, смотрит, как заблудшая гостья с аппетитом пьёт, не обжигаясь, из горячей, алюминиевой кружки колючий, прокисший чай.
Цыганка говорит фальшиво, но убедительно. Она говорит дикие, бессмысленные слова, но произносит их страстно и громко, и женщина, молчаливая, скупая, поневоле ввязывается в эту игру шипящих, заводится, начинает говорить сама, говорит долго, скушно и косно. За стеною, в другой комнате, лежит в постели хворобый её муж. Каждый час он пьёт таблетки от боли. Если не выпьет таблетку, умрёт. Она купила это лекарство, дорогие таблетки в зелёной целлюлозе, на последние деньги, продав вещи и питание.
Сказала – и облегчила тёмную душу. Часть ночи минуло. Вставала. Уходила кормить больного, давала пилюли. Постелила цыганке, дала тряпьё. И никого, ничего не боялась. Дом был пуст, чист и красн был каждый его угол.
Сошли долгожданные сны, как дети самого милого возраста: гладили узкими ручками, говорили что-то ласково, глупенько.
Цыганка встала – встал недреманный, гордый и низкий хищник. Вздрогнула старая хозяйская кошка, почуяв подругу по хищному оскалу и фырку. Бормоча злые, бессмысленные слова, цыганка бесшумно и радостно прокралась в комнату больного, порылась у изголовья и, смахнув чёрствой ладонью тараканью горку, вытащила зелёные, пахнущие соблазном лекарственные пачки .
Скрипучая, свирепая, тихо отворилась дверь. Цыганка чуть замерла на пороге, сплюнула на ступень и исчезла.
Исчезла — туда, в бег, в бегущий наугад поезд, в дела невидимой, жестокой жизни, роскошно плодоносящей на погосте задумчивой и мёртвой земли.

СМЕРТЬ САНИТАРА

Афганская история

«Ради Бога, береги свою руку,
я боюсь, как бы ей не повредило путешествие».
Из письма Е.Н.Гончаровой к Ж.Дантесу в Тильзит.
Февраль 1837 г.

Он лежал на спине и думал: вот ведь и Пушкина ранили в живот, и бледный Дантес нес его на руках, как больного ребенка.
Был мягкий приглушенный вечер, сухая зима, крепкий ледостав на Неве и горький подмерзший воздух.
Ему не хотелось параллелей, но изможденный инъекциями мозг уже не мог стирать случайно пробужденные в нем черты.
Летящая длиннохвостая петарда, смуглое раскосое лицо медсестры, моющей гладкие, шелковые волосы, походка случайной женщины, ее глаза, ее ступни в перламутровых босоножках, белая ночь на Фонтанке – все это приходило и оставалось, но не прогоняло того зловещего числа, которое над ним нависло.
27-го января, в шесть часов пополудни, он стоял под навесом. В металлическом погребце кипели шприцы. За ширмой стонали. Он резал стерильные и белые, как куски хорошо проваренной курятины, бинты резкими, длинными полосками.
Прошел с непроницаемым видом хирург, где-то суетились ординаторы, готовилась сложная операция «с недвижимостью». Вчера привезли двух обожженных, и никакой сквозняк не мог прогнать сочащийся по всем палатам запах гниющей, изуродованной плоти.
Войны он еще не знал, хотя она незримо присутствовала рядом, отдаваясь в ушах то заглохшей канонадой, то санитарной колонной, въезжающей в лагерь.
Сестра писала теплые письма, он поспешно отвечал ей, мучительно ощущая, что ни о чем не знает и ничего не видит.
Обманчивая внешность войны вызывала в нем только чувство вины пред напрасно покинутым домом.
Высокие, как сибирский лес, ежедневно вставали пред ним бессонные горы.
«Удивительно не красивы, — говорил хирург, приходя к нему ночью за спиртом, — не чета нашим. Словно драконьи зубы растут».
Он соглашался, он любил хирурга за ровный характер и постоянный, один и тот же холодный тон со всеми, с кем приходилось иметь дело.
Работы было много. Свежий запах, и вид крови были столь же привычны, как запах ландышей в майском лесу.
Он рос в детдоме и умел оставаться бесстрастным даже тогда, когда приходилось ассистировать хирургу.
Иногда он подменял сиделок, и это было ему столь же привычно, как одинокая ночевка в лесу.
… Единственное, первое и последнее, что он понял о пуле – ее отсутствие и необратимость. Ни слух, ни зрение не способны опознать пулю. Он мог бы услышать, как лопнула тугая натяжка навеса, но не услышал и этого.
Было ясное ощущение того, что резко схватило живот: жесткий приступ и все пройдет. Но почему-то стали влажными виски, голова стремительно, как на качелях, закружилась, скользкие руки отказались повиноваться, а ноги предательски стали ватными.
Боли он не чувствовал, но знал, что она есть, и если ей дать волю, она опрокинет его, задавит, и он уже никогда не очнется.
Он лежал головой к окну, совершенно один в узкой белой комнатке-загончике для умирающих. Впрочем, иногда заходила сиделка, приходили врачи с участливыми, осунувшимися лицами, заходил подвыпивший хирург, молчал и тряс головою. Все они говорили что-то, также мало относящееся к нему, как тот шум, который производила за его головой пестрая жизнь лагеря.
Вскоре комната наполнилась длинными тенями книжных полок, заполненных золотом и сафьяном. Из-за книжных переплетов раздавались жалобные звуки и райское пение.
Потом исчезли белые халаты, смахнула, как бабочка, чистейшей прелести Наталья Николаевна, и в комнате остались только странные имена: Геккерен и д*Аршиак.
Легкие, как дрожки, пронеслись по Невскому дуэльные пистолеты, проплыли в январском небе окровавленные крылатки, прокатились темные, печальные барьеры.
И стало ясно, что вся его прежняя жизнь – только прелюдия к пуле. Нахлынул ветер и осел в роще. Из свежего сугроба выскочил заяц и заюлил.
Пушкин навел тяжелый, злой от холода пистолет и, опершись на левую руку, промазал. Франция была контужена в руку, Россия убита.
Секунданты поменялись экипажами. На другой день скрупулезные газетчики сообщили, что Пушкин ранен пулею в нижнюю часть брюха.
…Какого чудного зверя подстрелили сегодня в зимнем лесу! Какая удача охотника. Трубит веселый рожок, страстно полыхает камин, пенится ледяное Аи.
Да здравствует пуля – верхом на полете шмеля. Жалящая, ибо сердце ее как губка, пропитанная уксусом и пощадой.
…В два часа пополудни «закатилось». Санитар Пушкин умер в Газни.

СТО ЕЕ ЖИЗНЕЙ

Узбекская история

Она лежит рядом, хотя я гожусь ей в отцы. В какие отцы? Лена, Леночка. Уютное, вымышленное сочетание не сочетаемых кровей – узбекско–римских. Глаза и брови Клеопатры, волосы вокзальной цыганки, нос патриция, губы шарпея.
Тела – они смешиваются в расовой палитре, как под кистью шизофреника. Не сочетаемые объемы тел прилаживаются, полируются, трутся друг о друга, как галька о гальку или песок о песок. И вот уже дюжий монгол, обернутый в курчавую кожу араба, приносит мне телеграмму и ждет чаевых. А в баре не переводится белокурый японец с татарской ноздрею.
Она лежит рядом — вымышленное дитя Востока. С ней я проживаю ее жизнь, сто ее жизней и свою, частично прожитую.
Итак, сто ее жизней.
Она родилась там, где все смешалось: языки, культуры, судьбы. Он, этот древний Ташкент, всегда был не то на задворках Запада, не то на сносях Востока. Обложенная со всех сторон как перхотью, хлопком, его голова кишела вошками населявших ее ничтожеств – собирателей хлопка. Хлопок был всем, его почти ели, на нем спали, играли, любили друг друга, его видели во сне и наяву, просыпаясь.
Леночка росла в классе, полном расовых противоречий. Учителя географии, юркого старика-немца звали «блевотина» из-за гордой остзейской фамилии Блаверниц. Зато другой учитель нареканий не вызывал, хотя на русское ухо звался сомнительно – «Патхулло». Впрочем, были и Джавлод и Хамид, и Гульбан и Дурдона. Но мне до них.
Папочка Лены, Марат, был культом семьи. Природный узбек, художник, он рисовал то, что больше просилось в рот, а не на бумагу. Настоящие сливы и дыни лишались чувств, взглянув на его вымышленные. Виноград в отчаянии выплевывал косточки, увидев, каким бы он мог быть в идеале. В тридцать лет Марат стал народным, и в лучах его славы утонуло все – и жена, и дочь, и нарисованные им фрукты.
Мать Лены быстро переквалифицировалась из профессиональной лыжницы в какое-то тихое, бледное существо с обреченной любовью и безрадостным будущим.
То были последние годы владычества. Поколения, столь разные по крови, во всех краях Владычества жили одной и той же придуманной жизнью. Какая великая и нелепая сила заставляла учителя Патхулло, чей род клубился и ветвился от Улугбека, плохо, но с пафосом и нажимом читать поэмы Маяковского, лесенки которых могли привести его только на эшафот? И почему Гуля и Диля, созревшие, как две черешенки, к столу богатого мамелюка, учили наизусть трудности русского языка?
И вот уже они все – и Гуля с Дилей, и Джавлод, и Хамид, и Дурдона собираются в маленькой комнатке Лены и пьют все подряд — и пиво, и вино, и водку, а Лена под гитару поет то, чего и так кругом навалом – эти пряные, не имеющие ни подлинных чувств, ни пола, ни границ песни владык. И Джавлод – лишь отчасти Джавлод. А отчасти ничтожество, которое даже не догадывается, зачем когда-то в детстве лишилось крайней плоти. И Гуля с Дилей – лишь отчасти Гуля с Дилей, а отчасти немые призраки хлопкового поля.
А Лене нравился Хамид. Они вместе ходили в музыкальную школу, а потом, запершись, молча сидели у Хамида. Долго, часами. Ничего не говоря, а только смотрели. И Лена могла часами изучать малопримечательный череп Хамида, и ей и в голову не приходило, что из черепа Хамида печенежский царь Куря никогда не испил бы чаши. И Хамид – проходили дни – мог часами смотреть на Лену, и ни один мускул не вздрогнуло в нем при виде ее набухшей кофточки.
А потом все странным образом изменилось, надвинулось. Лена забросила гитару и стала рисовать, а русские Ташкента потянулись гуськом на Запад. Но все это случилось не сразу, а строго по очереди. Сначала Марат ушел из дому к другой полукровке с детьми. Потом Лена съездила в Керчь к своей бабушке и потеряла невинность. Как это случилось, она помнит с трудом. Была знаменитая дискотека в порту (сколько их потом будет), своя шпана и матросы. Но в третьем часу ночи своя шпана и матросы уже приелись и ей вдруг необыкновенно понравился один – маленький, рыжий, в наколках. Константин – это все что от него осталось – принес пьяную Лену в портовый сарай, привязал к железной койке и изнасиловал.
Погоревав, Лена возвращалась домой как на крыльях – мама в письме сообщила, что ее живописью заинтересовался арабский посол.
В посольских покоях было как в волшебной стране. На маленьких ковриках стояли золотые кальяны. На стенах висели грозные портреты Саладина и Бей-Барса. Укушенный изумрудами Коран лежал в изголовье маленького топчанчика.
Принц Аметист (назовем его так) смуглой ручкой полистал Ленины рисунки и предложил выпить каркаде. Каркаде тотчас явилось в маленьких рубиновых чашечках ближе к топчанчику. Принц Аметист усадил Лену, небрежно сбросив Коран на пол. Он долго молчал и этим напомнил Лене Хамида. Наконец, после длительной паузы, он что-то спросил на арабском. Лена из вежливости кивнула. Тотчас в принце произошла разительная перемена. Он поклонился, а затем стремительно скрылся за ширмою. Лена не знала, что и думать – то ли ждать гонорара, то ли прямиком раздеваться. Она мужественно готовилась ко всему, но то, что произошло дальше, не шло ни в какие ворота. Неожиданно из тех же ширм, куда скрылся принц, выпорхнули две посольские пери с ворохом атласных одежд. Пока одна пери все это держала в охапке, другая подошла к Лене и потянулась к Лениным джинсам. «Все» – подумала Лена, — «сначала они, а потом присоединиться он в извращенной форме». Ей вдруг остро захотелось укусить пери за локоть, но голос благоразумия сказал ей: «что ты, Лен, здесь же приличные люди». Лена закрыла глаза и отдалась во власть ласковых рук. Ее раздели до трусиков, а затем стали одевать в тот самый атлас. Пери работали вдохновенно, и вскоре голова Леночки уже въехала в огромный тюрбан со страусиными перьями. Затем пери мгновенно испарились. Леночка облегченно вздохнула – он будет один. И тут из-за ширм как-то сразу вышел принц Аметист. За ним шел слуга, неся на подставке огромный сверкающий ящик. Пододвинули столик и ящик раскрыли. Это оказались шахматы. Лена где-то уже видела такие – были они из слоновой кости и представляли собой полное восточное войско – от владыки до пеших воинов. Расставив фигуры, слуга спросил Лену на плохом русском, не желает ли она чего. Леночка воспользовалась шансом и немедленно спросила, что это значит? Лицо слуги сначала нелепо вытянулось, соображал он скромно, но затем, путаясь в словах, он все же сумел объяснить, что принц Аметист предложил ей сыграть в шахматы в шумерском стиле и в одеждах той эпохи. Это самое любимое развлечение принца, он играл в эти игры и в Германии, и Венгрии, и в Японии. Въехав, наконец, в содержание изложенного слугой, Лена приободрилась и вспомнила почему-то рыжего, Константина, любившего ее без всяких шахмат на ржавой койке под шум прибоя.
В шахматы Леночка играть умела. Ее научил Марат, но, когда к восьми годам, она поставила ему детский мат, он бросил шахматы в печку, и на три дня ушел из дома «писать натюрморт».
Игра завершилась миром. Леночка подарила Принцу свой лучший пейзаж – «Вид из окна моего дома на угол твоего дома». Пери проводила ее, предварительно отобрав тюрбан.
Спустя год Марат бросил живопись, занялся бизнесом и неожиданно разбогател. Ленина мама, рыдая, уехала в Керчь поклоняться своему горю. Лена стала собираться следом, но неожиданно позвонил Марат и дрожащим голосом сказал, чтобы она продолжала его дело.
«Езжай в Суриковское» – с надрывом сказал отец, — «я оплачу учебу».
Лена не знала, что и думать. Марат мало замечал ее раньше, а если и замечал, то только для того, чтобы показать строгость. Но это была надежда. Ее надежда. Что ждет ее в Ташкенте? Дальмод, который стал ваххабитом? Владелец шашлычной Хамид? Или неожиданно «порозовевшие» Гуля и Диля?
Она приехала в Москву в октябре в собольей шубе и с гитарой. Шубу умолила взять мать, говоря, что в России бывают морозы.
В общежитии суриковского ее поселили еще с двумя девочками – Надей и Алданай. Алданай была якутка строгих правил и изменила строгим правилам только однажды – с тихим вьетнамцем Нгуеном. Ее измена заключалась в том, что они иногда ели рис из одной миски.
Зато Надя была ее антиподом. Больше всего ей нравились наемные рабочие, ремонтировавшие общагу. «Посмотри, Лен, посмотри какие у него руки, у этого Димы» – говорила она, указывая на пьяненького штукатура, который никак не мог вернуться к себе в Краснодар, так как постоянно проигрывал деньги в азартные игры.
Лене стало грустно. Еще целый год учиться на подготовительном, а рядом никого. И огромный, жгучий, невероятно высокомерный город. Но спустя месяц произошло чудо. У Марата в Москве оказался знакомый художник. Вскоре Лена познакомилась с компанией его сына. Сына звали Тимур. Он тоже был полукровкой. К тому же, красивой полукровкой. Но в этой компании Лена чувствовала себя большой. Все приятели Тимура, да и он сам, были младше ее. И эту разницу в возрасте не искупало ничто – ни легкая дурь, не выпивка. И все же Леночка полюбила Тимура. Ей приходилось самой затаскивать его в постель, но в постели он поступал однообразно и строго – засыпал сразу. И все же, когда грянул Новый год, ей не хотелось оставаться одной. Алданай уехала в Якутск, Надя запила со строителями в каптерке. Оставался только Тимур.
Накануне Леночка получила посылку от мамы и бабушки из Керчи. Это были продукты на январь. Она решила отвезти все это к Тимуру и встретить Новый год там. На звонки Тимур не отвечал, но Лену это не смутило. Она приехала и сама позвонила в дверь.
Дверь открыл заспанный Тимур.
«Зачем ты приехала?» – спросил он, — «мы такие праздники не отмечаем»
«Да вот, продукты, кизиловое варенье, бычки».
«А, бычки, ну, давай».
Ленкины продукты исчезли за дверью. Возвращаясь, Ленка даже не плакала. В конце концов, Новый год с шампанским и бульонными кубиками тоже неплохо.
Зима и весна пролетели без особых эмоций. В июле ее, наконец, зачислили на платное отделение, и она тут же уехала в Керчь. Портовая дискотека связала нас там…
…В человеческом теле, как в маленьком сундучке, сложена вся его жизнь. Я лежу рядом с ней и медленно перебираю содержимое ее маленького сундучка. Как мы встретились и кто мы друг другу? Кажется, я напоминаю ей Марата. Маленького узбека, разбогатевшего на сетевом маркетинге. Какая дичь! Кого напоминает мне она? Да никого не напоминает. Она – это вечное лицо моей безрассудной и авантюрной жизни. Она – одновременно то, чем я не стал и не хотел бы стать, просто похоть и просто собеседник, иногда близкая душа, иногда паноптикум. Наверное, все дело в обманчивом чувстве сходства. Ведь спросила же она вчера задумчиво: «если змий нашептал Еве по-сатанински, может и Марии возблаговестить по-архангельски?»
А я только утром вспомнил, что это Сковорода.


Об авторе: Кавадеев Андрей — прозаик. Родился в г. Саратове. Изучал древнеримскую историю и философию в Саратовском госуниверситете им. Н. Г. Чернышевского (исторический факультет). Затем, по приглашению А. Г. Битова, поступил в Литературный институт им. А. М. Горького, принимал участие в творческом семинаре А. Г. Битова — Л. Е. Бежина. Публиковался в журналах «Соло», «Родник», «Другие берега», «Дирижабль», «Волга», «Остров Крым» и др. В 90-е годы проживал в Германии (Мюнхен, Берлин), занимался литературной работой, принимал участие в становлении первой русскоязычной газеты в Берлине — «Европацентр». На немецком и финском языках издавался в сборниках «Muschiks Underground» Piper, Munchen-Zurich, «Parnasso». В 2019 г. вышла книга «Докучные сказки».

Игорь Федоровский. Неизлечимое детство. Стихотворения

  Игорь ФЕДОРОВСКИЙ НЕИЗЛЕЧИМОЕ ДЕТСТВО Стихотворения НЕИЗЛЕЧИМОЕ ДЕТСТВО Папа приехал! А что умирать, не сказали. Он просто вошёл, как всег...