Показаны сообщения с ярлыком рассказ. Показать все сообщения
Показаны сообщения с ярлыком рассказ. Показать все сообщения

вторник, 27 октября 2026 г.

Дмитрий Лагутин. Бинокль. Рассказ



Одной из самых красивых в мире вещей – наряду с маминой брошью и женским профилем, вырезанным из чёрной бумаги, вложенным в овальную рамку и спрятанным в предпоследний зал краеведческого музея – одной из самых красивых, самых таинственных и притягательных в мире вещей для Оли был белый театральный бинокль, через который она вместе с Наташей рассматривала соседские дворы и палисадники. 
Гремя стремянкой, взвизгивая и смеясь, девочки забирались на чердак, устраивались у маленького квадратного окошка, протирали его – не успевшее запылиться – салфеткой и по очереди смотрели в бинокль, комментируя увиденное. 
– Трофимов мастерит табурет, – говорила Наташа, и девочки долго наблюдали за тем, как архивариус троллейбусного депо Трофимов – высокий худой старик с коричневыми усами – сидит, скрючившись, на пороге своего сарая и стучит молотком по трёхногому табурету, выуживая гвозди из карманов рабочего халата, роняя их в траву и шаря по ней ладонью. Архивариус хотя бы раз в неделю мастерил по табурету, и казалось, что в доме у него ни для какой другой мебели места хватать не должно. 
На чердаке пахло опилками и пылью, по углам белела паутина. Громоздились друг на друга коробки и ящики, свёртки и тюки. Между тюками возвышались башней напольные часы с маятником – много лет не работающие и неизвестно как тут оказавшиеся – рядом блестел звонком трёхколесный Наташин велосипед. Золотые лучи – вылазки чаще всего происходили по вечерам – с готовностью били в окошко и рассекали чердак надвое, рисуя на противоположной стене жёлтый прямоугольник. 
Солнце краснело, куталось в лиловые облака, клонилось к дальним крышам, и прямоугольник менял свой цвет – а потом бледнел и гас. На округу опускались сумерки, всё уплывало куда-то, крыши, заборы, кроны деревьев сливались друг с другом и таяли. В домах по одному загорались окна, старик Трофимов ещё несколько раз взмахивал молотком – по дворам разносился негромкий глухой стук – разгибался, подхватывал табуретку и брёл к крыльцу; загорался, наконец, уличный фонарь – и зоркий взгляд бинокля перебегал от одного источника света к другому. Вот чья-то кухня: холодильник, плита с синими огоньками конфорок; вот мерцает сквозь тюль квадратный экран телевизора. Вот под плафоном фонаря вьются, сталкиваясь и бросая на землю неясные мелькающие тени, майские жуки. Вот в конце улицы – чтобы увидеть, нужно приоткрыть окошко, вдохнуть сладкий вечерний воздух – догорает костёр, и под рыхлым белёсым дымом алеют угли. А вот покачивается в одном из дворов голая круглая лампочка – выхватывает из сумерек то блестящий бок теплицы, то пышную клумбу. Возле каждого огонька – своя жизнь, свои приметы и тени и даже свой, особенный свет. И чем сильнее сгущаются сумерки, тем ярче горят окна и фонари, тем они загадочнее и волнительнее. 
Но гостить у Наташи допоздна Оле разрешалось нечасто – только в те дни, когда отец возвращается из Москвы и может заехать за ней по пути с вокзала. Тогда она издалека видела, как появляются у перекрёстка огни фар и плывут по дороге, танцуя на кочках, увеличиваясь, как они, наконец, останавливаются, вытягивая широкие лучи, напротив дома, а потом и нутро автомобиля освещается, и за бесчисленными сумками, коробками и пакетами, видно отца. 
И потом, сидя на заднем сиденье, стиснутая позвякивающими свёртками, Оля оборачивалась и видела, как блестит в свете фонаря квадратное чердачное окошко – и ей казалось, что это блестит прекрасный театральный бинокль. 
Бинокль Наташа тайком таскала из бабушкиной комнаты, из старого массивного, во всю стену, шкафа. И бинокль был действительно чудесным – белым, блестящим, точно керамическим, с жёлто-фиолетовыми выпуклыми линзами в медных ребристых дужках и шестиугольным колесиком, которое так приятно крутить и от которого зависит, можно ли будет рассмотреть каждый уголёк догорающего костра или все они сольются в светящееся облачко. 
«Очень дорогая вещь», – говорила Наташа строго, и больше всего на свете Оля боялась уронить бинокль – и всё равно однажды уронила, когда по её голому плечу пробежал невесть откуда взявшийся паук. Оля взвизгнула, уронила бинокль и тут же с ужасом схватилась за голову, зажмурилась – как и Наташа. Бинокль оказался цел, на линзах не обнаружили ни царапины – но несколько минут сердце у Оли колотилось так, что, когда внизу скрипнула дверь комнаты и Наташина бабушка взволнованно окликнула девочек со словами: «Что у вас там за грохот?», можно было решить, будто она имеет в виду грохочущее Олино сердце. 
– Ничего! – крикнула Наташа. – Всё хорошо! 
В тот вечер было за чем наблюдать – местные мальчишки раздобыли где-то большую деревянную бочку и по очереди забирались в неё, закрываясь крышкой. Потом они придумали укладывать бочку набок, один заползал внутрь, закупоривался, а остальные с улюлюканьем катили его по дороге. Наконец, бочка, проскакав по ухабам и подняв облако пыли, останавливалась, из неё вываливался совершенно счастливый пассажир, на заплетающихся ногах ходил кругами, осматривал колени и локти и просился обратно, но в тёмное нутро уже полз на четвереньках следующий. 
Мальчишки катали бочку до самого вечера – и Оля уже спускалась по ступеням крыльца, толкала калитку и шла вдоль палисадников к перекрёстку, с которого виден был её дом, а на улице всё раздавались восторженные крики. 
Если смотреть было не на что, девочки начинали фантазировать. 
– По Новосоветской катится карета, – сообщала Наташа и протягивала бинокль Оле. Оля смотрела на пустую Новосоветскую, по которой трусила, опустив нос к земле, дворняга, и видела роскошную карету, запряжённую четверкой белоснежных лошадей. Из-под колёс, из-под копыт, сверкающих подковами, вылетали камни, дворняга испуганно шарахалась в сторону, возница в широкополой шляпе с перьями подпрыгивал и высоко вскидывал вожжи. 
– Но! Звенели колокольчики, из кареты звучала, заливаясь, скрипка. Скрипка звучала на самом деле – Наташина бабушка готовила ужин и слушала радио.
 – Что там? Что? – шептала Наташа. 
– Едут к замку. 
Вдали, над зеленым морем из крон и крыш – весной крон, казалось, было больше, а к осени море мельчало, треугольные утёсы крыш обнажали склоны – вставал, сверкая на солнце, величественный замок – горели всеми цветами витражи, на шпилях развевались флаги, по стене ходили туда-сюда часовые, по красной черепице скользили закатные блики. На высоком крыльце видны были фигурки трубачей. 
– Дай, дай, – восклицала Наташа и тянула бинокль к себе. 
Замок растворялся, и море из крон теперь выглядело сиротливо. Карета тоже растворялась, и ничто не мешало дворняге бежать по середине дороги – и только скрипка продолжала играть. Оля смотрела на переливающийся в солнечных лучах бинокль и в щель между окуляром и Наташиной скулой видела, как светятся у той глаза. 
Наташа восхищённо вздыхала. 
Дома тоже был бинокль – охотничий, купленный старшим братом в прошлом году, ещё до армии. Этот бинокль смотрел дальше, к глазам прижимался плотнее, и колёсико имел не одно, а целых три, но он был тяжёлый, громоздкий, угольно-чёрный и совершенно отказывался блестеть на солнце – и поэтому сквозь него нельзя было увидеть ни замка, ни кареты, и даже старик Трофимов со своими табуретками или майские жуки, вьющиеся у фонаря, под его взглядом казались скучными и неинтересными. 
– Ну купи ты ей бинокль, – смеясь, говорила мама отцу. – Неужели в Москве – и бинокля не найти? И выключи, будь добр, телевизор, надоел ужасно. 
По телевизору только и говорили, что о предстоящем конце света, о рубеже тысячелетий, о молекулярных уровнях и стихийных бедствиях. Мама штудировала бухгалтерские журналы, щёлкала калькулятором и аккуратным почерком исписывала несколько толстых тетрадей одновременно – вела бухгалтерию. 
– Вы же двадцать второго поедете? – спрашивала она отца. – Забеги в антикварный какой-нибудь. 
Ночью с двадцать второго на двадцать третье отец вернулся из Москвы и привёз Оле шкатулку с павлинами – обитую изнутри синим шёлком, на маленьких изогнутых ножках, тяжёлую и холодную. 
– Нету биноклей, – развёл он руками. – Только шкатулки и сабли.
Шкатулка была очень красивая – но с биноклем сравниться не могла. Кроме того, дома была уже одна шкатулка – она тоже стояла на ножках и тоже была обита шёлком – правда, красным – а по крышке вместо павлинов танцевали цветы. В ней хранились мамины украшения – в том числе чудесная брошь, которая одна – вместе с вырезанным из бумаги профилем – всё же могла составить биноклю конкуренцию. 
Брошь мама нашла, ныряя в море, ещё в Новороссийске, до переезда и Олиного рождения – одного камешка в ней не хватало, его заказывали ювелиру отдельно, и Оля провела немало времени, вглядываясь в калейдоскоп из сине-зелёных граней, складывающихся на свету в причудливые узоры. 
– У каждой леди должна быть своя шкатулка, – сказала мама, отрываясь от тетрадей и растирая красные, усталые глаза. – Вот и у тебя теперь есть. 
Наташе шкатулка тоже понравилась. 
– Старинная, – протянула она восхищенно. 
Но потом на цыпочках прокралась в бабушкину комнату и вышла, прижимая к груди бинокль, – и про шкатулку тут же забыли. 
Спустя неделю или две отец снова уехал в Москву – и снова обещал заглянуть к антиквару – а Оле разрешили остаться у подруги допоздна. 
Только вот с погодой не задалось. День был пасмурный, серый, море из крон волновалось от ветра. Мальчишки побежали на соседнюю улицу пускать змеев – и здорово было смотреть в бинокль на то, как показываются из-за крыш белые тоненькие прямоугольники – становятся на дыбы, проваливаются, кувыркаясь, выпрыгивают снова и набирают высоту. Лучший из змеев взмыл над домами, встал почти вертикально и точно через силу, туго и непослушно, пополз над улицей, постепенно снижаясь. Потом ветер усилился – и в чердачное окно посыпались царапинами мелкие капли. Змеи – даже самый лучший – пропали и больше не появлялись. 
На улице и во дворах было пусто, облака потемнели, нависли угрожающе. 
– Трофимов мастерит космический корабль, – протянула задумчиво Оля, глядя на пустой двор архивариуса, по которому метался подхваченный ветром пакет. Наташа взяла бинокль. 
– Действительно, – согласилась она. – Деревянный космический корабль. 
Ветер засвистел в водосточной трубе, пакет перелетел через забор, набрал высоту и, надувшись, закружился над улицей – и кружился так, пока не спикировал в один из дворов. Дождь усилился, слышно было, как он барабанит по шиферу на крыше. В небе, под самыми облаками, сновали стрижи. 
– Внутрь залез, – сообщила Наташа. – Сейчас взлетать будет. 
Оля взяла бинокль и стала смотреть на стрижей.
 – Взлетел, – вздохнула она. – Набирает высоту… 
Дождь обрушился ливнем, загрохотал по крыше, улица растворилась в серебряном мареве. Стрижи бросились врассыпную. 
– Всё, – сказала Оля, – скрылся в облаках. 
По облакам прокатились глухие раскаты грома. Оля повела бинокль вниз, в сторону, но из-за дождя ничего нельзя было рассмотреть – в пелене вспыхивали, загораясь, пятна окон, но очертания их таяли и дрожали. Вдобавок ко всему по стеклу ручьями побежала вода. Море из крон побледнело и слилось во что-то сплошное, неясное, готовое в любой момент растаять без следа. 
– Наташа! – раздался откуда-то издалека встревоженный голос. – Гроза! Спускайтесь! 
Оля отняла бинокль от глаз и посмотрела на подругу. 
– Спускайтесь! – снова позвала бабушка. – Чай будете? 
Наташа оценивающе посмотрела на окно. 
– Идём! – крикнула она сквозь грохот. Оля согласно кивнула. Внизу было не так шумно, куда теплее, и из кухни пахло пирогами. 
– Я сейчас, – шепнула Наташа и бросилась с биноклем к бабушкиной комнате. Бабушка выглянула из кухни. 
– Заходи, Оля, – пригласила она. – А Наташа где? 
Она вышла, сделала несколько шагов и оказалась на пороге своей комнаты. Оля увидела, как вытянулось ее лицо, услышала смущённый Наташин смешок и на всякий случай проскользнула в коридор. 
Наташина бабушка была очень строгой – и Оле очень не хотелось услышать, как она ругается. Она боялась, что и ей достанется – и что – она холодела при этой мысли – о бинокле придётся забыть. Она с тоской поглядывала на оставленные у двери босоножки и думала, что если сейчас Наташина бабушка попросит её уйти – а она обязательно попросит! и посмотрит при этом холодно, свысока, поджав свои и без того тонкие губы – что тогда она обязательно промочит ноги и сама вся промокнет без зонта, и непременно заболеет, и придётся лежать дома под двумя одеялами, пить горькие лекарства и полоскать горло календулой. Но больше всего ей было жаль бинокля. Однако прошла целая минута, а её никто не просил уйти – и даже не было слышно Наташиного плача, хотя Наташе только дай повод пореветь, и ревёт она в голос, так, что через улицу слышно. Оля наблюдала однажды, как бабушка ругала Наташу за разбитую солонку – и как Наташа голосила при этом, точно её бьют. «Наверное, это ещё хуже, – думала Оля, – что она там молчит». Но в следующее мгновение Наташа вышла в коридор – красная, но не заплаканная. Она посмотрела на Олю и подмигнула. Следом вышла Наташина бабушка с биноклем в руках. 
– Идите есть, – устало сказала она. – Театралы. 
Оля покосилась на босоножки и пошла вслед за Наташей – вслед за Наташей шагнула в горячую, ярко освещённую кухню, вслед за ней вымыла и вытерла жёстким вафельным полотенцем руки, вслед за ней села за квадратный, застеленный скатертью, стол, примостившись в углу, у шкафчика с посудой, стиснула ладони между коленей и стала искоса наблюдать за тем, как бабушка хлопочет перед распахнутой раскалённой духовкой, разливает по чашкам кипяток из посвистывающего, брызгающего чайника. 
Бинокль теперь лежал на столе, и в его жёлто-фиолетовых линзах, напоминающих плёнку мыльного пузыря, отражалась, сворачивалась и изгибалась кухня – вместе с бабушкой, Олей и не перестающей заговорщически подмигивать Наташей. 
Со стороны улицы по подоконнику колотил дождь, заурчал, усилился и прогремел что есть мочи над самым домом гром. С этой стороны на подоконнике – на вязаном коврике – стоял радиоприёмник, едва различимо играла какая-то музыка. 
– Копаться в чужих вещах – отвратительное качество, – говорила бабушка, выставляя дымящиеся кружки на стол и с тревогой глядя на окно. – Но я не понимаю – почему нельзя было просто попросить? 
Она подвинула бинокль и опустила на середину стола блюдо с пирогами. У Оли под ложечкой засосало. 
Наташа виновато опустила голову. 
– И давно вы этим промышляете? – бабушка села за стол напротив Оли, двумя пальцами подхватила пирог, положила на блюдце перед собой и усмехнулась. – С тех пор, как повадились на чердак? 
Наташа опустила голову ниже, но украдкой посмотрела на Олю и опять подмигнула.
 – Хватит подмигивать, – вздохнула бабушка и повернулась к Оле. – Не съем я вас, не бойся. Бери пирог. 
Оля осторожно взяла пирог, обожглась, уронила на блюдце. 
– Но копаться в чужих вещах, – строго повторила бабушка, глядя на Наташу, – недопустимо. 
Наташа театрально кивнула и потянулась за пирогом. И какое-то время сидели молча, слушали дождь, пили чай. Оля, наконец, смогла справиться с пирогом, он разломился пополам, и из красного, с комочками ягод, крошечными чёрными косточками, нутра дохнуло жаром. Прогремел с треском, точно над кухней раскололась надвое крыша, гром, бабушка приподняла занавеску и сделала радио громче. 
В кухне было жарко, даже душно, пахло тестом и кофе – бабушка пила густочёрный кофе – Оля обжигалась и от чая, и от пирога, сидела на неудобной деревянной табуретке, и всё же ей было очень хорошо – она украдкой смотрела по сторонам, в щель за занавеской видела тёмную, сотрясающуюся от ветра листву, и всё время возвращалась взглядом к белому биноклю, который снова лежал в самом центре стола и поблёскивал перламутровыми боками. В боках его тоже отражалась кухня – вытягивалась, опрокидывалась дугой. 
– Надо же, – усмехнулась бабушка, прислушиваясь к радио. – И как раз гроза. 
Свист скрипок сливался со стуком дождя, и казалось, что стучит тоже из радио. Бабушка задумчиво посмотрела на бинокль, протянула к нему худую руку с длинными пальцами и узким бледным запястьем. 
– Когда-то я с этим биноклем не расставалась… – проговорила она. – Столько он видел… 
Она посмотрела на Олю и кивнула. 
– Я ведь болела театром. Не пропускала ни одного серьёзного спектакля.
Оля улыбнулась, не зная, что сказать, разломила ещё один пирог, и из него на скатерть упала большая красная капля. 
– Простите, пожалуйста, – пробормотала она, промокнула пятно предложенной салфеткой и спросила, чтобы не было так неловко. – А сейчас? 
– Что сейчас? 
Оля кашлянула.
 – Сейчас – театр? Бабушка рассмеялась и махнула рукой. 
– Какой сейчас театр! – она покачала головой. – Тем более здесь. 
Она поднесла бинокль к глазам и заглянула в него, а когда отняла, взгляд у нее был ещё задумчивее, точно сквозь линзы она увидела что-то кроме огромного блюда с пирогами. 
– Н-да, – вздохнула она, возвращая бинокль на стол. Она вдруг вскинула голову, взгляд прояснился. – А ведь у меня и программки остались! – она посмотрела на Наташу. 
– Наташенька, дружок, принеси из книжного шкапа, из самого низа, где подписки, мой альбом. 
– Красный? – спросила Наташа. 
– Красный. 
И пока Наташа искала альбом, Оля всё поглядывала на бабушку, а та, придерживая занавеску рукой, смотрела в окно. Скрипки затихли, а дождь всё так же колотил попрежнему, но гром уже не гремел. После недолгого молчания приёмник тихо запел женским голосом, вокруг которого защёлкали помехи, означающие – Оля знала – что запись проигрывается на граммофоне. Бабушка сидела неподвижно, смотрела в окно, и её вытянутое лицо с тонкими губами, высоким лбом и острым подбородком светилось под лампой. Бледно-русые волосы сплетались в тугой пучок, мочку уха оттягивала блестящая серёжка. 
Вбежала Наташа и водрузила на стол тяжёлый альбом в красной картонной обложке. Бабушка оторвалась от окна, отпустила занавеску и – отодвинув от себя пустую чашку – раскрыла альбом посередине, стала медленно перелистывать, подхватывая страницы за уголок. 
Оля допила чай и вытянула шею. 
Альбом был заполнен фотографиями – в основном, чёрно-белыми. Между ними попадались аккуратно сложенные листы, конверты, газетные вырезки с иностранными заголовками. 
– Это вы? – спросила Оля неожиданно для себя самой, увидев большую – во всю страницу – фотографию, и тут же смутилась – на фотографии, конечно же, была изображена актриса. 
На худой конец – певица. 
– Я, – улыбнулась Наташина бабушка. 
Она отодвинулась и посмотрела на фотографию так, как смотрят на картину – выставив подбородок чуть вперёд, прищурившись – а потом приподняла альбом и повернула его к Оле. 
С фотографии Оле улыбалась, чуть поджав губы, девушка невероятной красоты. Густые чёрные волосы, осыпающиеся прядями, были собраны к макушке и схвачены причудливым гребнем, тонкую белую шею украшали два ряда полыхающих бус. 
Оля смутилась. 
– Не верится, – усмехнулась бабушка, поворачивая альбом к себе. – Вот и мне тоже… Известный фотограф, хоть в рамку и – на стену. 
И она с видимым усилием перевернула страницу, продолжила листать. 
Оля прислушалась – дождь успокаивался. 
– Вот, – бабушка пригладила разворот альбома ладонью и стала вытягивать из широкого конверта тонкие пожелтевшие буклеты, раскладывать их на столе, вокруг бинокля. – Вот Мариинский… Вот Александринка. А это БДТ… 
Почти все буклеты были узкие, одноцветные, напечатанные на тонкой бумаге с вохристыми сгибами. Сквозь бумагу просвечивал спрятанный на обороте текст, уголки кое-где были замяты треугольниками. Оле показалось, что она чувствует запах старой бумаги – как пахнет старая бумага, она знала по огромным, строгого вида, собраниям сочинений в отцовском шкафу. «Каменный цветок», «Гамлет», «Спартак» – Оля переводила взгляд с одного выцветшего заголовка на другой, вчитывалась в незнакомые фамилии, натыкалась на указания года и прикидывала, сколько лет было в этот год её родителям, сколько лет оставалось до её рождения, а в самом центре стола лежал, как ни в чём не бывало, бинокль, лежал и блестел перламутровыми боками, отражал в своих линзах кухню, и невозможно было поверить, что он и эти хрупкие, тонкие программки – из одного времени, как нельзя было поверить в то, что Наташина бабушка была когда-то красавицей с фотографии. 
– Да, – вздохнула бабушка, бережно раскрывая одну из программок, – театр! 
Наташа, по-видимому, знакомая с содержимым альбома, скучала, покачивалась на стуле, положив ладони на скатерть, и, когда бабушка стала возвращать программки в конверт, подмигнула Оле, похвалила пироги и встала.
 – Да берите, берите, – отмахнулась бабушка на умоляющий взгляд, и Наташа схватила бинокль. – Только, девочки, пожалуйста, – бабушка посмотрела на Олю, – не разбейте. 
Оля кивнула, поблагодарила за угощение. Наташа уже гремела стремянкой в коридоре. 
После кухни казалось, что на чердаке – холодно. Ещё сильнее пахло опилками, и было совсем темно – только из коридора в квадратный проём плыл неяркий свет. По шиферу ещё стучал дождь, но уже устало, из последних сил. 
– Я эти программки, – сказала Наташа, устраиваясь у окна и поднося бинокль к глазам, – наизусть выучила. «Испанские миниатюры» – шестьдесят седьмой, «Блудный сын» – семьдесят четвертый. 
Оля удивилась – почему не рассказывала прежде? Но спрашивать не стала. Она смотрела на подругу и пыталась угадать, будет ли та похожа на бабушку? Будет ли такой же красивой? И хотя все говорили, что Наташа похожа на мать, приезжающую из Петербурга не чаще четырёх раз в год, теперь ей казалось, что Наташа обязательно станет такой, как бабушка, и у неё тоже будет чудесная фотография, которую «хоть в рамку и – на стену».
 – Вижу Трофимова, – сообщила Наташа, глядя куда-то вверх. – Заходит на орбиту, собирается снижаться. 
За окном было темно, очертания домов расплывались, из-под фонаря сыпался косыми искрами дождь, в палисадниках перед теми из окон, в которых горел свет, блестели мокрой листвой кусты сирени и шиповника. Море из крон едва заметно раскачивалось. У горизонта небо ещё было бледно-синим, но на его фоне вставала высокая ровная стена облаков – густо-чёрная – опоясывала крыши, уходила далеко в сторону. Над ней в самом центре синей полосы светилась яркая, крупная, похожая на драгоценный камень, звезда. 
Оля взяла бинокль, запрыгала от фонаря к фонарю, от окна к окну, поднялась к звезде, но её бинокль увидеть чётко не мог и смотрел как сквозь туман. 
– Трофимов снижается, – проговорила Оля задумчиво. – Высунулся в иллюминатор и машет рукой.
Трофимов долго снижался, кружил над двором, боясь задеть теплицу, и наконец, сел, оборвав бельевую верёвку. Тут же он принялся разбирать космический корабль – «чтобы не привлекать внимания» – а когда перетащил почти все доски в сарай, перекрёсток озарился светом фар, и Оля стала собираться домой. Наташина бабушка вручила ей бумажный кулёк с пирогами, а потом они обе – и бабушка, и Наташа – стояли в дверях и ждали, пока Оля, прикрыв макушку ладонью, втянув голову в плечи, бежит к машине, протискивается на заставленное сумками сиденье и машет рукой. 
– В антикварном был, – сходу сообщил отец. – Шкатулки и сабли, сабли и шкатулки. 
Он наклонил широкое зеркало, и Оля увидела его смеющиеся – хотя и усталые, с тяжёлыми тёмными веками – глаза. 
– Тебе сабля не нужна? – спросил он, делая голос серьёзным. 
Перед сном Оля долго лежала в кровати, прислушивалась к вновь усилившемуся дождю, смотрела на бледную щель между шторами и представляла себе театр – залитую светом сцену, тяжёлые красные кулисы, бархатные спинки кресел с металлическими номерами, причудливые гребни, бусы, веера, бинокли, платья, костюмы, овации и летящие из зала цветы. Актёры выходят на сцену, кланяются, держась за руки, посылают зрителям воздушные поцелуи, с балконов кричат восторженно, сверкают молниями вспышки огромных фотоаппаратов. И засыпая, проваливаясь в зыбкую неровную тьму, Оля была уверена, что всё это ей сейчас приснится, что вот-вот заискрятся вокруг неё огни, зашумит публика, вздохнёт скрипками оркестр. 
Но проснувшись ранним утром в светлой, зеленовато-жёлтой от сияющей сквозь шторы листвы, комнате, под разливающийся за окном птичий щебет и шум воды, разговоры родителей, доносящиеся из кухни, подтянув горячее одеяло к щеке и глядя на комод, по которому плыли, дотягивались до шкатулки с павлинами и таяли широкие золотые лучи, пробившиеся из-за штор, она, как ни старалась, не могла вспомнить – снилось ей что-нибудь этой ночью или нет.


Об авторе: Дмитрий Лагутин – прозаик. Родился в 1990 году в Брянске. Окончил Брянский городской лицей имени А. С. Пушкина (2007), юридический факультет Брянского государственного университета имени академика И. Г. Петровского (2012). Работает юрисконсультом в сфере строительства. Рассказы опубликованы в журналах «Новый берег», «Нижний Новгород», «Волга», «Нева», «Юность», «Урал», «Дальний Восток», «Истоки», «Иван-да-Марья», «День литературы», «Литературная Россия», «Странник» и др., сетевых изданиях «ЛиTERRAтура», «Южный остров», «Камертон», «Парус» и др.
Победитель международного конкурса «Всемирный Пушкин» в номинации «Проза» (2017, 2018). Лауреат национальной премии «Русские рифмы», «Русское слово» в номинации «Лучший сборник рассказов» (2018). Один из победителей международного конкурса «Мост дружбы» (2018). Победитель конкурса-фестиваля «Хрустальный родник» в номинации «Проза» (2019). Лауреат премии «Брянская книга» в номинации «Дебют» (2018). Победитель конкурса журнала «Иван-да-Марья» (2019). Участник форума молодых литераторов в Калуге (2019). Победитель слета молодых литераторов в с. Большое Болдино в номинации «Проза» (2019). Член Союза писателей России. Живет в г. Брянске.

суббота, 24 октября 2026 г.

Ксения Драгунская. Черный или зеленый. Варежки

 


Ксения ДРАГУНСКАЯ

ЧЁРНЫЙ ИЛИ ЗЕЛЁНЫЙ 

В деревне Логово – церковь рубленая, жёлтые толстые брёвна, стоит на месте старой каменной, снесённой в шестидесятые, прямо на берегу огромного озера. 
Два шага – и камыши, в камышах рыбацкие тропки, лодочки ждут хозяев, толкаются, подталкивают друг друга, как будто подзадоривают, какая первой уйдёт в озеро. 
На церковном дворе много цветов, детская площадка с качелями и песочницей, в глубине двора – старые липы и дом батюшки с полукруглым чердачным окном. Сейчас там, под липами, визжит пила и стучат молотки, батюшка и два доброхота из местных мастерят большой стол. На днях обещал быть владыка со свитой, надо всех усадить. 
К церковным воротам подруливает «Рено» типа «Сандеро» калужской сборки. Во двор, в цветы, липы и визг пилы входят двое – рослый дядька в бандане и мелкая тётя в панамке. Обоим крепко за пятьдесят. Дядька орёл, красавец – нагловатые светлые глаза, шрам на щеке, кривой перебитый нос… В тётеньке есть что-то мартышачье – грустный взгляд, носик бананчиком и зубки вперёд. 
Они отрывают батюшку от трудов. 
– Нам бы обвенчаться. 
– Похвальное намерение, – батюшка улыбается. 
В этом молодом священнике прекрасно всё – каштановые волосы, чистая белая кожа, янтарные глаза, рыжая бородища, тельняшка, татуировка «ДМБ 2002» на крепком предплечье. 
– Люблю венчать, – признаётся он. Ему уже мерещится застолье, уж всяко повеселее, чем с владыкой, хорошее угощение (номерок на машине столичный, батюшка всё приметил), приятные разговоры с культурными людьми и пакет гостинцев, передаваемый новобрачными батюшке на прощанье. 
– Ну что, когда? Давайте в следующую субботу? Сперва приходите на исповедь, а после службы проведу с вами беседу для вступающих в христианский брак, так положено, и в добрый час. Свидетельство из загса не забудьте прихватить. Или копию. 
Бандана и панамка переглядываются. 
– Нема, – разводит руками бандана. 
– Утрачено? Надо восстановить. Этот документ должен быть в вашем семейном архиве. Постарайтесь побыстрее восстановить, и всё сделаем. 
– Отродясь у нас такой бумаги не было, – признаётся дядька. 
– Проблема, – говорит батюшка. – Сейчас с этим строго. Без загса – никак. 
Бандана и панамка приуныли. 
– Вы давно вместе? 
– Ой… - дядька махнул рукой, дескать, вечность. 
– Детишек сколько? – деловито спросил батюшка. 
Панамка захихкала, а дядька удивился: 
– Откуда? 
– Я вас не понимаю, – нахмурился батюшка. 
– Маня, иди погуляй, – велел дядька. 
Она уселась на детские качели, раскачивалась и смотрела, как рыбаки возятся в лодках. 
Дядька между тем заговорил тихо, сбивчиво и эмоционально. 
– Они в сталинке жили, а мы через двор, в бараке. Уж не помню, почему у них в гостях оказался. В первом классе дело было. У неё папа инженер-конструктор, мама библиотекарша… Дома чисто, тихо… А у меня батя грузчик в угловом, калдырь, гонял нас почём зря… Социальная, короче, пропасть. Бездна! И вот родители её, они меня с первого класса, как родного. И обедом накормят, и уроки проверят. Михал Абрамыч, Бела Лазаревна… Если при мне кто против жидов что вякнет, я сразу – в торец. Благодарен потому что. Человеком только через их доброту и стал. Это ж Бела Лазаревна первая заметила, что я с деревяшками возиться люблю. Спрофориентировала в ПТУ краснодеревщиков. И работа по душе, и всегда при дензнаках. Кстати, если что, – я из икейской табуретки стульчик времён Александра Третьего скомстролю, комар носа не подточит, это как два пальца…. Дурим лохов богатых, конечно, грешные… Вот, значит. Ну, так и дружим. От шпаны её защищал. Как брат. И она – как сестрёнка. 
Батюшка терпеливо слушает. 
Панамка тем временем безмятежно качается на детских качелях и перекликается с рыбаками: 
– Дядь Петь! А линь в этом году хорошо идёт? А язь? А лещ? Идёт лещ? А Эсокс Луциус? А Сардиниус Эрострофталамус? 
– Вы меня запутали, – говорит батюшка. – Брат, сестрёнка… Венчание… Не пойму… Вы семья или нет? Вы женаты? 
– Я? А то! Много раз, и всё удачно. У трудового народа как положено – пришёл с армии, женись, а то, может, у тебя дефект какой… Я на Раюхе с третьего подъезда женился, у нас Катюха с Андрюхой… Потом Ольгуня была, там Настёна у меня… Красавица… Жеральдина ещё, с пятой подстанции, но с ней так жил, без расписки, чтобы паспорт не марать… 
– Но я правильно понимаю, что сейчас вы состоите в гражданском браке с… (кивает в сторону качелей) 
– Нет, мы не состоим. Мы по жизни дружим. Её тоже помотало, пообжигалась девчонка, и по Америкам с Израилями жила, и то и сё, а потом вернулась, на всё плюнула и тут дом купила. А что? Рыбалка, лес... Огород развели, сад от старых хозяев остался… Живи да радуйся. 
– Понятно. То есть понятного как раз маловато. Эта ваша школьная подруга не является вашей фактической женой. 
Дядька смеётся от души, как будто батюшка хорошо пошутил. 
– Да на чём тут жениться-то? Жена, она должна быть… Как селёдка! Толстая и нежная! Чтоб слюнки текли, как глянешь. А это что? Стебелёк мой в красной косынке… Да я-то мужик здоровый, мне иной раз до того охота... Грешным делом за бока её однажды по-хозяйски взял, так она прямо взмолилась – «Володя, не будем портить отношения». Точняги ведь! Не будем портить отношения! 
ПАУЗА. 
Янтарные глаза батюшки становятся очень большими и сердитыми. 
– Послушайте, вы Евангелие читали? Что муж и жена – единая плоть, вот это вот? Тех, кто не исполняет супружеские обязанности, от причастия положено отлучать. Вы как себе это представляете? Вот допустим, гипотетически, вы обвенчаетесь с подругой детства, с которой у вас чисто дружеские отношения, а как вы, извините за прямоту, нужду справлять будете? Бегать, что ли, по этим Раюхам с Ольгухами? 
– Как-нибудь урегулируем, – бубнит дядька. – Господь управит. 
– Дикость какая! У вас каша в голове. Значит, или вы будете жить как муж с женой, зарегистрируетесь в загсе, прочтёте Евангелие, после этого я вас обвенчаю, или перестаньте голову морочить. 
– Нет, как муж с женой – это даже не уговаривайте. Всё под откос пойдёт через полчаса, спасибо, знаем, плавали, я трёх жён ухайдокал, а может, они меня… Раюха, Ольгуня, Жеральдина ещё с пятой подстанции… Как вспомнишь, так вздрогнешь… А тут – человеческие отношения. Доверие. Взаимопонимание. Поддержка. 
Батюшка молчит, и дядька смотрит на него. 
– Не греет вас дружба русского и еврейского народов, – понимает он. – Что-то не рады вы, как я погляжу. 
У батюшки зашумело в голове. 
– Радует! Очень радует! Вы с первого класса дружили с девочкой, её родители поддерживали вас, подростка из трудной семьи, вы пронесли эту дружбу и благодарность через всю жизнь, это прекрасно, это очень позитивно, я про вас на проповеди расскажу. Но друзей не венчают!!! Это невозможно. Это бред. Какого лешего вам с ней венчаться??? 
Дядька не понимает, как батюшка не понимает. 
– Так помирать скоро. У неё никого, и я один как сыч. А Маргарита Ивановна с восьмого дома, дачница с Питера, говорит, кто не венчался, тот на том свете не встретится. Она врать не станет, она доктор физико-математических наук. Что ж, мне на том свете чаю будет не с кем попить. 
«Маргарита Ивановна… Высокая старуха, на службу приходит в тренировочном костюме… Ну, бабка, схлопочешь ты у меня…» 
Батюшка садится на скамейку. 
– Почему вы так уверены, что на том свете будет чай? – устало и грустно спрашивает он, и в нагловатых светлых глазах его собеседника тоже появляются растерянность и грусть. На том берегу озера началась дискотека, и простенькая, попсовая песенка казалась издалека задумчивой и красивой… 
– Вот что, – решает батюшка. – На днях нас посетит владыка, архимандрит Серафим. Будет проповедь и беседа со всеми желающими. Вопросы и ответы. Обязательно приходите и расскажите обо всех ваших проблемах… Про жён ваших… Про эту дружбу школьную… Уверен, что владыка посоветует вам что-нибудь хорошее. 
– Он не монах часом? – настораживается дядька. 
– Разумеется. Чтобы достичь такого высокого сана, надо смолоду принять постриг, – терпеливо разъяснил батюшка. 
– Это монах, что ли, приедет население обучать, как мужикам с бабами жить? Интересный случай… 
Батюшка встаёт. Разговор окончен. Дядька смотрит на него. 
– Отец Антоний… Может, договоримся? Тебе крышу крыть надо. У тебя таинства, благодати, а у меня дензнаки. Я не жадный. Договоримся, а? 
– Буду рад видеть вас и вашу подругу детства на службе, – с достоинством отвечает батюшка. 
Плещется о лодочки озёрная вода, солнце собирается спрятаться за леса на том берегу. 
– Маня, валим, – командует дядька, и она спрыгивает с качелей, как воробей. 
Батюшка смотрит, как удаляется, покачиваясь на колдобинах, автомобиль, и думает об этих двоих – почти что стариках, стареющих детях, одиноких, льнущих друг к другу… А может, такая вот дружба – это и есть настоящая любовь? Батюшка думает про безбожие, про наивную народную веру, про страх смерти. Он бы ещё долго так стоял, смотрел на озеро и думал про всякое… 
Но к нему по тропинке спешит матушка: 
– Так, Антон… Это долго будет продолжаться? Ты вообще на часы смотришь? Куда ты исчез? Вы потом полночи молотками долбачить будете? Дорогой мой, да у тебя столбняк, что ли? 
– Извини, задумался, – виноватится батюшка и плетётся за ней. Семья, ничего не попишешь. Муж да убоится жены своей. 

Вечером в этих краях долго светло. Поднимается туман от озёр и полей. Засыпает земля, многострадальная, истерзанная нашествиями иноплеменных, напитанная кровью солдат, великая и кроткая. 
Допоздна работает лавочка, где хозяйкой жена участкового, мужики толкутся на ступеньках. Краснодеревщик выходит с покупками, ручкается со знакомыми. 
– Слышь, Мань, что у магаза толкуют, – радостно говорит он, входя в избу с четвертинкой и пряниками. – В Каменно попа прислали, храм поднимать. 
– Вертолётом забросили? – удивляется Маня. – Там дорог нет. 
– То-то и оно, – радуется дядька. – Дорог нет, живут полторы старухи, нищета, голяк, а у попа малых ребят полный дом. Мы ему матпомощь оформим, если наш вопрос решит аккуратно. Вот завтра прямо и подкатим. 
– Как подкатим-то? Туда и вездеходом не долезешь… 
– С озера подойдём! С утряка пойду, с Харитоновым про моторку договорюсь. А? Ловко придумал?
Он протягивает ей руку, она шлёпает по его широкой ладони маленькой лапкой и смотрит на него с восхищением. 
Уломают попа. Будет, будет с кем на том свете чаю попить. 

ВАРЕЖКИ 

Держи, это тебе 

У одного человека был любимый человек. Только они очень редко виделись, что, кстати, полезно для сохранения любимости. А то мало ли … Да, да, гомеопатические дозы и астрономические расстояния даже очень способствуют. 
Жили эти двое в одном очень большом городе и иногда встречались на мероприятиях, так как работали на такой работе, где узок круг, а слой тонок, и все друг друга знают. Встречаясь, они быстро по-дружески расцеловывались и шли дальше жить каждый своё, но один всегда знал, что другой – его любимый человек, а другой называл одного и вслух и мысленно драгоценным человеком. 
Если спросить их, с чего всё началось, то они изо всех сил станут делать вид, что напрочь не помнят морозную предновогоднюю мглу, канун праздника, толпы народу на украшенных улицах. И Любимый Человек не вспомнит, что за компанию с приятелем заскочил на минуту что-то передать в квартиру, где Драгоценный Человек праздновал наступающий новый год с друзьями, и вокруг куча общих знакомых, и все тут же стали брататься, выпивать и закусывать, гомонить, а потом вдруг ЛЧ обнаружил, что они сидят с ДЧ вдвоём на кухне, тесно прильнув друг к другу и шепчутся, хотя никого нет, ни на кухне, ни в квартире, они одни и шёпотом говорят про какую-то ерунду – ЛЧ рассказывает, как в детстве играл в хоккей и отморозил ухо, а ДЧ про грибы и землянику в берёзовом лесу, а на часах уже без четверти час ночи и метро закрывается. 
Тогда ЛЧ обнял ДЧ и сказал, что второго января они обязательно увидятся. И пока бежал до метро и ехал один в вагоне, чувствовал, что свитер пахнет духами ДЧ, и руки пахнут её духами, такими, каких нет больше ни у кого, и думал, что теперь со всем этим делать. 
И решил, что лучше не делать ничего, потому что у него дружная семья и много пожилых родственников, которых нельзя огорчать. 
А второго января у ЛЧ зазвонил мобильный, и голос, единственный в мире, тот, который хотелось целовать, пить, держать в ладонях, голос сказал с улыбкой: 
– Ты у меня варежки забыл. 
– Ну да, – ответил ЛЧ, чувствуя, что сердце стучит редко и очень сильно. – Вот болван. Забегу. Позвоню на днях. Завтра. В крайнем случае – послезавтра. А если вкалывать побольше, то можно отвлечься и не так тосковать. Менялись президенты, концепции и доктрины, фасоны, курсы валют и телефонные коды. 
ЛЧ и ДЧ возмужали, растолстели и состоялись как личности. 
У ЛЧ была жена, похожая на утку, и регулярно сменяемая официальная girlfriend, похожая на милого утёночка. Иногда, редко-редко, у ЛЧ случались загулы, и он мрачно бухал с каким-то ханыгами, жена и girlfriend объединялись поволноваться вместе, но через несколько дней ЛЧ возвращался домой и ел диетическую пищу, приготовленную женой – пресную, вязкую и бесцветную, как и сама жена. Тогда он думал, что вот наконец последние старенькие родственники, которых нельзя огорчать, мирно отойдут ко Господу, он разделается со своим «утятником» и наконец соединится с ДЧ. ДЧ была чем-то вроде зелёных, светящихся букв «ВЫХОД» в тёмной духоте надоевшего спектакля. 
У ДЧ тоже была крепкая семья, а вместо загулов – вера православная, и иногда на литургии с ДЧ случались такие приступы молчаливых рыданий, что батюшки глядели на неё с умилением, относя эти слёзы к своему умению вести службу исключительно проникновенно. 
Шли зимы и вёсны, сжигались чучела Маслениц, собирались опята, украшались ёлки… 
ЛЧ и ДЧ случайно увиделись на мероприятии и изумились, как постарели. Только глаза были прежними, когда они быстро, коротко, словно боясь обжечься, взглядывали друг на друга. Кстати, случайно оказавшийся в перекрестье их взглядов критик Петухаускас начисто исцелился от псориаза. Невероятно, но факт. ДЧ спросила ЛЧ, когда он зайдёт за варежками. «Ты их хранишь, что ли?» - хотел спросить, но не смог, горло сжалось, надо было сейчас, вот прямо сейчас взять ДЧ за руку и идти, куда глаза глядят, только чтобы вместе, и гори всё огнём, все эти приличия, пересуды, тусовки, фестивали, круглые столы, дискуссии и заседания, лишь бы оставшийся кусочек жизни прожить с правильным человеком… 
ЛЧ вздохнул поглубже. 
– Я тебе на днях позвоню, – сказал ЛЧ. – Завтра. В крайнем случае – послезавтра. 
Завтра стало худо прямо на работе, задыхался, давился болью в груди, в духоте опостылевшего спектакля, табличка «выход» погасла… 
Перевели из реанимации, выписали. Выкарабкался вроде. 
Весной пришло смс: «Как здоровье? Я осела в деревне, приезжай, тут хорошо, хоть поговорим не на бегу, многое надо тебе рассказать, всегда хотела разговаривать с тобой». Ответил – «Буду на первое мая, наберу с дороги». 
Слой и круг были такими тонкими и узкими, что коллеги из круга и слоя предпочитали покупать деревенские дома по одной и той же трассе. Первого мая ЛЧ набрал номер ДЧ. 
– Пробки дикие, - сказал ЛЧ, глядя на небывало зелёную карту автомобильных дорог в планшете. 
– На то тебе и Первомай, - неприятно усмехнулась ДЧ. 
Помолчали. 
Было слышно, что и у ЛЧ и у ДЧ под окнами верещат внуки. 
Оба понимали, что ехать уже поздно. 
– Ладно, фиг с тобой, – сказала ДЧ. – Не приезжай. Какая разница?... Если честно, я никогда не верила в твоё реальное существование. Тебя нет и не было. Ты Карлсон, понятно? 
 – А варежки? – хотел спросить ЛЧ насмешливо, а вышло вдруг жалобно. И это ему очень не понравилось. 
– Какие ещё варежки? – с отчётливой неприязнью спросила ДЧ. – Ты что, поверил, что они у меня? Мало ли что и где ты просрал, разгильдяй. Всё, давай, Карлсон, арревидерчи. Других дел по горло. 
«Сейчас узнаешь у меня Карлсона», – подумал ЛЧ, выруливая на пустую трассу и крича навигатору название деревни ДЧ. И редкие автомобилисты удивлённо смотрели, как несётся на бешеной скорости, при малейшем замедлении выскакивая на встречку, зелёная «Субару» с лохматым, добела седым дедом за рулём… 
Тем временем ДЧ достала бережно хранимые рукавицы и положила на них ладони, погладила, как живое. Её охватила такая печаль и нежность, что она понеслась во весь опор в направлении деревни ЛЧ. 
Попутные водители, птицы и собиратели грибов и ягод видели, как по холмистым и петлистым дорогам Алаунских гор несётся «Пежо», где за рулём сумасшедшая рыжая старуха оглушительно слушает рок-музыку времён своего отрочества. 
Аварию потом руководство местного ГИБДД разбирало детально. Смотрели записи дорожных камер. Что-то меряли, чертили… «Пежо» и «Субару» старались уйти друг от друга, – говорили авторитетные специалисты. – Водители делали всё, чтобы избежать лобового столкновения». 
Но избежать было невозможно. 
ЛЧ и ДЧ остаётся только позавидовать – они долго любили друг друга и умерли в один миг. 
Родные хотели поставить памятный знак, но не смогли решить – один на двоих или два разных. Рядились-рядились, так и не поставили. 
Там на старой поваленной сосне у обочины сидят местные. Летом продают лисички и чернику. А ближе к зиме – варежки.


Об авторе: Ксения Драгунская — российский драматург и прозаик. Автор романов «Заблуждение велосипеда» и «Колокольников — Подколокольный», десятка книг прозы для взрослых и детей и более тридцати пьес, поставленных во множестве театров России, ближнего и дальнего зарубежья.

пятница, 16 октября 2026 г.

Анна Пименова. После нее. Рассказ

 


ПОСЛЕ НЕЕ

Рассказ

Старуха умерла в апреле, а сейчас конец октября.
Апрель пел свои песни влюбленным, с той силой весны, когда уже очевидно, что зима не вернется. Влюбленным уже не нужно прятаться за воротниками пальто, в шали и шарфы. В те минуты, когда влюбленные счастливы до изнеможения, ее не стало среди живых.
Умерла в одиночестве. Некому было вызвать скорую помощь, некому плакать у гроба, некому справлять поминки. Соседи повздыхали, но решили, что так и правильнее. Зато своей смертью.
Не доставайся же ты никому, имущество недвижимое и движимое. Государству, пусть все государству, оно распределит. Половина осядет в карманах чиновников, еще четверть — на разных уровнях государственной машины останется, но четверть до малообеспеченных авось дойдет. Пусть порадуются детишки, инвалиды и старики.
Ожидание скорой наживы, уверенность в себе и в своих силах, быстрота принятия решений — вот необходимые качества, чтобы «чистить» квартиру. Мужики свое дело знают. Вышвыривают с балкона откуда-то взявшиеся у старухи барные стулья, со словами: «Мы же с тобой откроем, в конце концов, свой бар»? Вышвырнули с балкона огромную корзину грецких орехов. Орехи стали прогорклыми. Выбрасывают ненужные никому старческие тряпки, скорее уже тряпье.
За полтинник идут в ход книги, продаваемые через Авито. Собрания сочинений, на каждом из которых значилась цена около пяти советских рублей. То есть собрания сочинений не подорожали вовсе, а обесценились приблизительно в сто раз.
Я забрала единственную иллюстрированную толстую большую книгу «Памятники архитектуры Средней Азии». И еще везде валялись бумаги с неким открытым на ее имя ИП, что-то связанное с диабетом. А еще к мусоропроводу летела старая вязанка фотографий и писем. Но даже открывать их показалось в ту короткую минуту таким кощунством, преступлением перед ней, незнакомой мне старухой.
Муж так кричал о маразме сбора старья, и так стыдно было за нас за всех, что вот так у нас умирают никому не нужные старики. Стыдно, что я не знала ее при жизни, не приезжала к ней, не навещала, не слушала бесконечно одинаковых рассказов о прошлом, жалоб, переживаний о том, что всем нужна только ее квартира. Не видела этих старческих глаз и рук. И теперь только по отдельным штрихам могу воображать о ее жизни.
Старость… Плохое зрение. В очках вдевает нитку в игольное ушко, чувствует перепады давления, знает теперь, что печень расположена справа и как она ощущается, когда болит. Еще у нее несахарный диабет. Его диагностировали в 20 лет. Несахарный диабет, кроме неудобств в питании, может вызывать и бесплодие, и это ее случай.
С мужем они жили тихо и счастливо. Ей так хорошо было просыпаться в его объятиях. Он был такой мягкий и горячий. Под утро ему без конца было жарко, и он скидывал одеяло, а ее, сонную, обнимал и руками и ногами. Жили они так тихо, что муж не вынес этой тишины. Ездил все чаще к семейным друзьям, дарил подарки их крикунам, а потом и сам ушел к другой, которая родила ему одного за другим погодок. Видимо, ему было нелегко с ними, но он ей никогда не звонил. Наверно, новой жене бы это не понравилось, поэтому он не звонил.
Сказать, что она болезненно переживала развод, значит не сказать ничего. Боль не проходила вообще. Боль была подобна дикому зверю, который как-то особенно изощренно поедал ее. Не всю, и не умерщвляя сразу, как в дикой природе. Зверь поедал ее крохотными, микроскопическими кусочками и постоянно. Единственным перерывом был сон. Казалось, что зверь засыпает вместе с ней. И они отдыхают друг от друга. Она набирается сил, а зверь переваривает съеденное. И так по кругу, день ото дня.
— Слава Богу, — думала она потом, — что в этот период не потеряла работу.
На работе было живо, шумно. Коллектив общался по делу и нет, жужжали машины, трещали перфокарты. В рабочие дни, когда к ней подходили с разговорами и по работе сослуживцы, зверь, казалось, замирал, как бы оценивая силы, насколько опасен разговор для него. Но когда становилось ясно, что разговор ничего даже близко опасного для зверя не представляет, зверь опять брался за дело, а она слушала все рассеяннее, чувствуя боль. 
А каждые выходные зверь, казалось, уже готов был сожрать ее окончательно. Но каждые выходные он оттягивал это удовольствие до следующих. В доме ее, двухкомнатной квартире, стало совсем тихо. Не звонил даже телефон. Тишина сводила с ума. Особенно неприятной была мысль о том, что теперь другую женщину ее муж обнимает и руками и ногами, и одеяло скидывает с другой уже постели. О том, что он ест сегодня на завтрак у другой женщины. О том, какое у них настроение после сегодняшней ночи. О том, что делали они этой прошедшей ночью, пока она то усыпляла зверя, то просыпалась и в ужасе вспоминала о реальности.
Раз летом она окунулась в источник при Саввино-Сторожевском монастыре. По дороге назад она заснула и проснулась с ощущением, что зверь отодвинут немного, что появился зазор между ней и зверем ее боли.
Время шло, и она научилась увеличивать зазор. Она стала больше читать. Читала практически все выходные напролет. Покупала собрания сочинений классиков и современные книги. Платила от двух до пяти рублей за книгу. Хорошая зарплата программиста позволяла. Она, конечно, читала и раньше, в детстве, в отрочестве, в юности. Тогда все читали. Не было компов и планшетов. Не было обилия развлечений, и детских клубов не было.
Во двор ее в юности не тянуло. Сходила пару раз. Посмотрела на раскрасневшиеся лица одноклассниц, обжимавшихся со «своими» парнями, на парней, и у самой кровь в жилах заиграла и как-то ярче загорелся снег в свете фонарей от приближения того самого, ее дворового друга, точнее того мальчика, который мог бы им стать, но не стал. Ее пару раз гулять не пустила мать, а потом как-то само расхотелось. И она читала. Читала тогда, читала потом в последнем классе, читала в институте, читала, пока ждала мужа, если он уезжал к друзьям дарить подарки крикунам.
Но теперь она читала запоем. Не отрываясь по много часов подряд. Из глаз текли слезы, она моргала, вытирала их платочком, делала перерывы на поесть и в туалет. И читала снова. Корешки множились на полках, а мудрость и сила жизни — в ее голове. И, главное, ее главный враг, ее боль хоть как-то стихала.
Несколько раз она ходила в храм около дома, в конце девяностых многие приходили к вере. Она тоже пыталась найти в этом что-то для себя. Но это был именно поиск для себя, а не Бога как высшей инстанции. Это не был путь к Богу, это был путь для себя. И он оказался тупиковым. Она не понимала песнопений и понимать не хотела. Она хотела быстрой панацеи от всех тягот. Батюшка рекомендовал ей взять ребенка из детского дома. Она уже ничего сама не хотела. А послушания безропотного не было.
Во время жизни с мужем брать ребенка из детдома она не хотела. Когда она сама была ребенком, соседка взяла девочку из детдома, девочка была маленькая, пухленькая, голубоглазая, милая такая, симпампулечка. Это было сначала, потом она стала превращаться в рыжую бестию, гуляла напропалую, пила, спала с ребятами. А соседка была директором воскресной школы, преподавала закон Божий. И ей, соседке, да и окружающим, было так стыдно, стыдно. Соседка промучилась двадцать пять лет, а потом отвечала просто, что плохая наследственность взяла вверх.
Поэтому ребенка из детского дома она брать не хотела.
— Ничего, ничего, — успокаивала она себя, — будет и на нашей улице праздник, пусть и без детского смеха. У меня нет детей, но это же не преступление. По сути, даже не беда. Я тихо живу, не делаю других людей несчастными, счастливыми не делаю тоже. Но все это зависит не от меня, не от меня.
Муж ушел. А она осталась. И всю еще такую долгую жизнь она вспоминала и помнила его, его прикосновения, его любовь.
Вот их свадьба. У нее белое платье прямого фасона. Он в костюме. Счастье от того, что сбылись мечты о семье. Что сумрак бытия не смог поглотить радость жизни, что они женятся. Он прижимает ее к себе и улыбается во весь рот, как мальчишка. Она щурится на солнце и улыбается загадочно, ровно так, как любит ее он.
Вот их первая встреча. Они так долго глядели друг другу в глаза, то чуть прищурившись от улыбки, то прямо и серьезно, как бы говоря: «Я взрослый человек, и вижу, вы тоже», то опять едва заметно улыбаясь.
Он был режиссером, мало кому известным, и фотографом, чуть более успешным. Шел тысяча девятьсот семидесятый год. А в следующем 1971 году они вместе ездили в его командировку и ее отпуск, делать фотографии для иллюстрированной книги «Памятники архитектуры Средней Азии». Стоял апрель. Вечерами тени от деревьев падали на стену бокового фасада Медресе Кукельдаш и были длиннее дневных, а люди в Бухаре ходили, по советскому обыкновению, в рубашках.
Целыми днями они фотографировали. Он показывал ей ракурсы, находки, советовался. Она хвалила, но не перехваливала, она была в восторге от этого знойного мира, от высокого синего-синего неба, без единого облака, от постоянного солнца.
Больше и чаще в кадре появлялись местные жители в своих ярких одеждах, сотканных орнаментом алых, темно-синих и белоснежных цветов. Цветов их неба, их крови и их правды. Мужчины всегда смотрели в кадр, прямо и сурово. Женщины куда-то вдаль, направо, налево, из-под руки, но никогда в кадр.
Он фотографировал и ее. Вот она интеллигентно присела на ступени портала мавзолея Тумман-ака в Самарканде. На ней короткие шорты, белая футболка и белые кожаные босоножки. Она уже порядком загорела, и волосы на постоянном солнце стали еще белее. Короткая стрижка, темные очки, часы, рука у подбородка и теплый камень Самарканда. А вот полдень. Она купила на местном базаре красное платье с совсем мелким синим орнаментом и синюю, в цвет, кофту. Солнце так жарит, что на плечи накинута эта шерстяная синяя кофта, она смотрит вдаль и вспоминает свои машины и перфокарты, своих сослуживцев; и спина ее сутулится. А солнце жарит уже полтысячи лет бирюзовые купола и белый орнамент и синь арабской вязи, такой же непонятной и безликой, как и бог арабов. 
А после были такие же жаркие ночи. Ночи, когда тела, прогретые за день и не привыкшие к такому температурному режиму, со всей страстью возможной и невозможной отдавали друг другу избытки тепла и любви.
Сладостью отдавало любое прикосновение. Миллиарды, триллионы клеток ее организма, все ее существо перемещалось в кожу, и кожа принимала его прикосновения, кожа вдыхала давно забытый аромат любви, кожа жила, наслаждалась и не могла насладиться и знала, что все это так недолговечно.
Она отключала голову по временам, но как раз тогда голова включалась с утроенной силой. А по временам голова и вправду отключалась сама. Она уплывала очень далеко. Ей ничего не казалось и ничего не существовало. А потом она возникала, и плыла, как обожженное за день тело с высокой температурой, по совсем узкой речке вдоль зарослей ивняка и осоки, каких-то простых трав средней полосы, а вода в этой реке была холодная-холодная, видимо, октябрь. И так темно.
Темная вода реки и тяжелые занавеси гостиницы прячут свет ровно настолько, что нет ни времени, ни пространства, и только теперь возникло горячее тело и холодная среднерусская река, или это холод белоснежной холщовой казенной простыни? Или все это превратится в сон, так скоро. Как скоро? И во что превратится сон?
А сон ни во что не превратился. Превратился в двух мужиков, хорошо, что не таджиков. Хотя, возможно, таджики не были бы столь бесцеремонны на этих похоронах, единственных похоронах ее жизни.


Об авторе: Анна Пименова – поэт, прозаик. Родилась в 1979 году в Москве. Окончила психологический факультет МГУ им. Ломоносова и Высшие литературные курсы Литературного института им. Горького. Публиковалась в журналах «Новый мир», «Нева», на портале «Полутона». Живет в Москве.

суббота, 17 мая 2025 г.

Анна Грейп. Интернет. Рассказ

 

ИНТЕРНЕТ

Рассказ


Я пою, когда готовлю завтрак.
Я люблю музыку, которая начинается в животе, низким звуком. Потом идёт наверх торжественно, медленно, через скандинавские согласные. Они как ступени в скале – такое затруднение, которое помогает подняться.
Пахнет кофе и шкварчит яичница.
Фотоаппарат стоит на штативе.
Фото моего завтрака в инстаграме с хэш-тэгом #фудпорн. Цвета: коричневый, бежевый, белый, жёлтый, зелёный.
Посуда керамическая. Киви зелёный. Овсянка: молочно-бежевый. Яйца: с круглыми желтками на маленькой сковородке. Кофе с молоком.
Старая кофемолка с кнопкой, которую надо прижимать пальцем. Не попадёт в кадр. Кофе заливаю водой. Ставлю на маленький синий огонь. Помешиваю. Медленно вливаю молоко. Кладу сахар. В моей голове я – прекрасная женщина в зелёном платье на вершине горы. Я всё ещё пою.
Выключаю фотоаппарат. Вкусно ем.
Начинается мой рабочий день.
На работу не иду. Работа в Интернете. Обычно переспрашивают: так ты дома работаешь?
Нет, интернет – это не дома. Если представить его как здание, то этажи идут во все стороны, а в них другие этажи. Никаких стен. Внутри мы носимся на горизонтальных и вертикальных лифтах, лифты вместо квартир. В одном из них сижу я.
Сжимается и вибрирует синий лимончик скайпа, оттуда мне капают деньги.
– Здравствуйте… Мы не совсем поняли из вашего профиля на фриланс… как к вам обращаться, Lady Rat? Это же переводится как Леди Крыса?
– Ника. Просто Ника.
– Очень приятно, Ника. Меня зовут Мария. Я представляю компанию… то есть в данном случае я представляю бизнесмена… об этом позже. Опишите как можно подробнее ваши навыки и места предыдущей работы.
– Я всегда работала в интернете.
– Таак… а компания?
– Без компании.
– У вас образование есть профильное?
– Один парень организовал проект, и меня взяли нубом. За то, что хорошо писала. Проект был большой, на нём я всему научилась.
– Иии…?
– Так всё началось.
– Что началось?
– Seo, контекстная и таргетированная реклама, smm, контент-маркетинг.
– А поконкретнее? Нас заинтересовали представленные в вашем портфолио проекты, но непонятны ваши компетенции…
– Давайте так: вы расскажете задачу, и я конкретнее объясню, что смогу сделать и какой у меня в этом есть опыт. Цена, наверно, интересна?
Она ничего не понимает. Она секретарша. Заказчики пытаются нас померить, как картошку в магазине. Вместить в понятные измерения. Цена. Опыт. Навыки. Сроки. …В интернете чем непонятнее звучат навыки, тем выше цена. Опыт измеряется не годами, а названиями. Сроки в интернете бессмысленны. Тут всё происходит сейчас. Поэтому можно называть любые. Мария говорит:
– Я передам всё, что вы сказали, шефу.
Я сомневаюсь, что этот звонок превратится в заказ. В интернете люди должны знать, что они хотят, чтобы это получить. Но уведомление получаю в тот же день. Несколько вежливых фраз и приглашение на звонок с шефом. Зовут его Павел Дрозд.
* * *
– Меня зовут Павел.
– Я знаю.
Что я – его все знают. Выглядит, как персонаж американских фильмов времён депрессии. Умные уставшие глаза, породистое лицо. В фильме у него были бы 6 виски и сигара, но на моём экране он пьёт чай в обычной сетевой забегаловке. Наверно, в той, что была ближе к машине, застрявшей в московской пробке.
В камеру смотрит профессионально, в глаза. Не на экран и своё в нём изображение, а в точку размером с игольное ушко на верхнем краю монитора. Причём кажется, будто именно там он меня и видит. Что туда поместилась вся крошечная я.
Говорит чётко, по делу.
– Задача: найти девушку мечты.
– В смысле?
– В прямом.
– Девушку мечты в прямом смысле?
– Совершенно верно. Я подготовил ТЗ…
Я подавила смешок, закашлявшись. Кашляя, в самом деле давлюсь кофе. Вот она я – сама естественность.
Беру себя в руки:
– Расскажите подробнее, чем я Вам могу помочь в рамках своей специализации…
У всего, однако, есть пределы. У меня что, где-то в профиле написано: сводня? Секс-услуги, гадаю, ворожу, порчу навожу? Даже и для селебрити.
– Давайте начнём с начала, я вижу, что вы меня сейчас не понимаете. Сосредоточьтесь. Я – Павел. Я ищу девушку мечты. У меня очень много денег.
В этот момент я удачно вспоминаю, что у меня предоплата. Этот час будет называться «консультация». Выглядит, конечно, слегка… ээ… непрофессионально? …или как это… неэтично? Неэтично – это если бы у парня был заказ, за который я взяться не могу… В силу, скажем своей некомпетентности. Но тут… М-да. Много ли у меня компетентности в вопросе поисков любви? Да нисколько. В арсенале короткий неудачный брак. Без поисков, одноклассники. Год пельменей, и мы не поняли друг друга. Он уехал учиться в Америку. Если вернётся поливать слезами берёзки, то я тут точно ни при чём. Он сказал, с такими, как я, больше связываться не будет. С тех пор думаю, такими – какими?
– У меня несколько бизнесов. Производство, общепит, торговля, франшизы… e-commer cъeдает хороший кусок. Для интернета у меня своя команда. Воспитали «инхауз». Пользуемся услугами агентств, но больше технологиями, чем людьми…
…тогда зачем ему я, если у него и так команда? Хочет схантить? Странный мужик. Кому нужны фрилансеры на работе?
Это как завести себе диких уток в надежде заставить яйца нести. Моя бабушка как-то завела. Отдали потом за бесценок. Они даром ели хлеб всю зиму, а весной улетели…. Половину всё-таки нашли через два двора у соседей. Я тогда спросила: «Бабушка, а что, домашние утки не умеют летать?» Бабушка задумалась: «Да умеют, наверно. Просто не знают, что можно». Вот это и есть разница между фрилансерами и офисными работниками. Фрилансеры знают, что можно. Это их портит.
…Значит, с работой не сойдёмся. Но время-то тикает. Психоаналитики, наверно, так деньги получают. Слушают. Может, пойти в психоаналитики?
– …То есть я в теме. Очень конкретно в теме, что сейчас умеют технологии и что не умеют.
(Ещё бы не в теме. Ну давай, давай, миленький, про любовь.)
– Технологии знают про человека больше, чем кто-нибудь. Чем он сам себя знает.
Задача найти себе партнёра – одна из самых важных в жизни. И тем не менее именно в этой задаче у людей чаще всего случаются фак-апы. Ладно бы только у глупых, обычных людей, которые по жизни обречены быть овцами. Хуже всего лажают именно умные ребята. Смотришь со стороны: мозг у них как бы отключается, и полжизни псу под хвост… Я сказал псу? Какой-нибудь дешёвой сучке. То, что должно быть вдохновением, поддержкой, опорой превращается в полную… (Киваю. Наслаждаюсь ничегонеделанием. Переключаюсь на свой паблик ВКонтакте, проверяю статистику) – …а технологии знают. Любой маркетолог знает про сучку больше, чем муж. Знает, пользует. А тот, умный, платит. За шубку, айфончик, что вы там последнее рекламировали?
Я быстренько переключаюсь на скайп, как будто он может видеть мой экран:
– Кредиты в банке Козлофф.
– О, точно. Прекрасно. Наш лошок залезает в кредит благодаря знанию тупых алгоритмов тупой психологии сучки. И всё, теперь у него к узам брака ещё узы ипотеки. А с этим уже и не разведёшься так просто… Я отличаюсь от других только тем, что отношусь к одному из самых важных выборов в жизни не более безалаберно, чем к рутинной сделке в бизнесе.
Он замолкает. Перестаёт выглядеть деловым и успешным. Скосил немного одним глазом. Не своим, пацанским каким-то голосом говорит то, почему я в итоге соглашаюсь:
– Для меня очень важно, жизненно необходимо найти близкого человека.
Он думает то, что сказал. Седина его красива и жестка, как дорогой мех. Седина – такая ранняя, узнаваемая его черта, ему ведь всего-то тридцать два.
* * *
Я часто перевожу взгляд из окон Windows на окно в осень прямо за ноутбуком. Смотрю на золото и дым. На игрушечные самолётики, кукурузники, на лес, полосатое поле, деревянные домики, разбросанные с краю, как опилки от наточенных цветных карандашей… Я сняла эту квартиру на самом краю самого края Москвы на самом высоком этаже самого высокого дома, и живу здесь, как в башне.
Для работы у меня есть ещё любимая кофейня внутри Садового кольца, чиллаут на Воробьёвых горах и лес рядом с домом. В лесу пруд и утки. До пруда дотягивается wifi из кафе, где я была лишь однажды. Ела плохо прожаренный шашлык с разбавленным пивом. Было солнечно и холодно, и поход в это кафе был мне самой от себя подарок за успешно сданный проект. Работать в парк я хожу, когда не комариное лето или тёплая осень, как сейчас. Я могла бы работать там и в мае, но в мае у меня сносит крышу. Работать не могу, уезжаю на край света в поход и там влюбляюсь. Иногда это кончается смутными надеждами, которые рассасываются где-то к середине июля и всегда тем, что у меня много друзей далеко и ни одного близко.
Пароль от вайфая в кафе никогда не меняют. Сейчас лучшее время смотреть за утками. Мне это приносит вдохновение. Я достаю раскладной стул, плед и термос с кофе.
Понедельник.
Это очень неспешный день. В парке никого нет. Утки плывут по самой середине медленно, у них тёмные глаза, готовящиеся к перелётной дали, тяжёлое сильное тело. Под водой тянется за ними трава с отражением низких облаков. Я вкладываю белую таблетку наушника в ухо и включаю современную классику. Теперь я готова и буду работать целый час. Или два. Дольше без перерыва не умею. Выкурю сигарету, затягиваясь сырым воздухом и вкусной гарью. Потом, может быть, брошу. Но «потом» пока не наступило. Здесь всё происходит сейчас. Тексты у меня получаются лучше всего, но за них меньше всего платят. Поэтому я умею покупать шаблон, ставить его на тильду или вордпресс, вставлять туда эти тексты, и они превращаются в «контент». А всё вместе это называется «делать сайты». За это платят в разы больше, чем за текст. Или можно превращать текст в продвигаемые рекламные посты, размещать их через smm-сервисы сразу в нескольких соцсетях. Это называется «smm-продвижение».
Павел, в отличие от большинства клиентов, понимает, что самое главное и сложное из этого – написать текст. Создать идею. Вообще, для селебрити он слишком много всего понимает. О нашем деле, в частности. Ясно, что другие бизнесы его обязывают, конечно, но и у меня, оказывается, стереотипы. Всё время кажется, что он вот-вот представит мне технического специалиста, серого кардинала, умного парня, который всех пасёт.
Нет такого парня.
В этом месте, кхе, приходится вспоминать, что руководителем нового проекта он назначил меня. Не то, чтобы я никогда не бывала руководителем проекта … но то было из серии «я и пахарь, я и жнец, я и на дуде игрец». А теперь есть кому меня слушаться.
Руководитель я потому, что Павел считает контент и идею ключом успеха. Ключ я вложила ему в руки смиренно, мысленно надев своё зелёное платье женщины-тролля, за которую я пою.
Короче, выдав свою идею за его. Я почувствовала, что вариант не заработать маржи для фирмы на этом проекте имеется, но он скучен. Особенно человеку, у которого бизнесы успешно и неромантично размножаются, ежегодно прибывая в маркетинговым бюджете и прибыли.
Итак, мы решили сделать сайт знакомств. Фишка такая: вместо анкеты – мини-ролик. Профессиональная группа из режиссёра, гримёров, оператора и фотографа выезжает на съёмку к деве. Чтобы девы не стеснялись, поначалу мы мимикрируем под самый популярный существующий сервис, в котором они уже зарегистрированы. Говорим, что тестируем новый функционал. Персонально каждую мы приглашаем на Beta-версию. Первые 500 человек бесплатно. Индивидуальное спецпредложение и приз победительнице. Если тема заходит, мы проект монетизируем, нет – сворачиваем. 500 x 3000 р = 1 500 000 р.
Полтора ляма на съёмку, стало быть. Не спрашивайте, почему так дёшево, у меня свои люди везде. Рекламные расходы отдельно. Максимально таргетируемые каналы. То есть чтобы наши приглашения на тест показывались и рассылались только самым-самым. Мы примерно представляем, что наша избранница кушает, слушает, покупает из косметики и из книг. Где может работать и учиться. Какой у неё распорядок дня. Чем руководствуется при принятии решений.
Вот вроде бы и доступна вся информация о человеке. А всё-таки можно совершенно не переживать за свои персональные данные. Интернет быстро считывает как раз всё не-персональное. Чтобы ваше движение стало заметным, много людей должны делать одно и то же, чтобы попасть в шаблон. Чтобы этот паттерн заметил робот и мы стали им использоваться.
Вот с этими возникли проблемы. Впервые вылезло с внешностью. С этого начали. Ищет мужчина. Ищет женщину. Чтобы фото профиля избранницы было похоже на желаемое, нам нужно было набрать обучающую выборку для машинного обучения. Откатить все фотошопные приёмчики, уловить суть. Это как раз у роботов хорошо получается – всё, что сделано машиной, машина понимает лучше человека. Проблема в другом.
Честно – Павел большой привереда. Одна-две нравятся, остальные, скажите пожалуйста, «страшные». А нам, чтобы выборку сформировать, нужно много. Очень много.
Начинаешь выяснять, почему страшные-то? Детский сад. Вот, например, ему не нравятся все девушки с причёской, которая открывает уши. «Как училка», – говорит. Я не поленилась, раскопала в светской хронике фотографии его мамы. Так и есть. Уши закрыты. Лицо узкое, чуть вытянуто, очевидно, женщина никогда не стриглась по-другому, чтобы скомпенсировать черты лица. Я и говорю: Паша, давай прогоним всех через фотофильтр и закроем уши. Он стоит на своём: мне нравятся вот эти две, и не надо меня анализировать. И смотрит на меня с подозрением, с нехорошим прищуром.
Я тут же перехотела быть психоаналитиком.
Тогда дата-сайентист проекта, парень, которые настраивает наши электронные мозги, сказал, что сейчас будем комбинировать мутантов из этих двух, чтобы была достаточная обучающая выборка. Но чтобы потом никаких претензий.
Павлу про мутантов, понятное дело, не понравилось.
Психанул было, хотел убрать внешность из параметров. Потом опомнился. Тоннами смотрел картинки девчонок, кликал. Набрали выборку, с грехом пополам. Ему нравятся задорные, веснушчатые. Со вздёрнутыми носиками, худышки. Брюнеточки с большими глазами и резкими скулами, блондинки с короткой стрижкой, похожие на мальчишек. Ему нравится, когда есть твёрдость во взгляде, нацеленность в одну точку, внутренняя собранность. Ему не нравятся модельные фото. Нравится, когда у девушки есть дело, искреннее увлечение. И нужна при этом уязвимость, детскость, нежность. Ему нравятся те, у кого есть вкус. Не то, что слизано из журналов, а врождённое чутьё на сочетание цветов, правильность линий, единый образ.
Короче, губа у него не дура, и сам он не дурак.
Только такие девушки не сидят на сайтах знакомств. Когда я начала это понимать, когда пошли первые конверсии и я начала их обзванивать, я пришла в ужас. Это не то, не то, совсем не то. Это, блин, эскорт, а не девушка мечты. Такие стоят на каждом шоссе по рубь пачка и оттого, что на сайте знакомств предлагают себя бесплатно, лучше не становятся.
Думай, Ника, думай. По опыту знаю, что, если проблема не решается в лоб, надо её обмануть. Cосредоточиться на чём-то ещё, следить краем глаза. Я встала, положила ноутбук на свой складной стульчик. Пошла к воде. Пальто моё от долгого сидения на пластике отсырело и пахнет шерстью. Вдоль дорожки растёт снежноягодник белый, куст с белыми лопающимися ягодами. В детстве мальчишки любили их рвать, лопать или давить ногами на асфальте. А девочки прикладывали веточку с двумя ягодками к уху и говорили: «Это сеёжки». Я сорвала две ягодки, бросила на тропинку, раздавила. Я всегда играла с мальчишками.
Близко лес, пахнет водой. Ветерок холодит щеки. Лес шуршит. Зелёные пучки травы в жёлтом ворохе, в котором уже полно коричневого. Трава ещё держится. Серые ступени к воде, листвы наметено по углам. Воронье карканье, на тон выше – грачи? Вот бы оказаться теперь – далеко, далеко, далеко…
«Надо расширять таргетинг», – вот что думаю я. Использовать все доступные ресурсы и источники данных. Тогда мы не будем ограничены сайтами знакомств. И географией не будем ограничены, ведь у сайтов знакомств аудитории больше в крупных городах. Я подпрыгиваю. Иду обратно к своему стулу, хулиганю, пинаю шуршащее золото. Небо опрокинуто в синь высоко. Чисто, холодно.
Хорошо всё-таки быть умной.
* * *
А теперь пришла зима. Работы по-прежнему много, но проект никуда не двигается. Я работаю только на Павла. Не беру ничего нового и, кажется, начинаю превращаться в домашнюю утку, исправно несущую яйца.
Сайт успешен. Начал окупаться, потому что Павел на лету схватывает бизнес-идеи. После моих замечаниях об «эскорте» с отбракованными девушками всё-таки отсняли видео. «Нехорошо их обманывать», – сказал Павел с улыбкой старого лиса. Видео использовали в продвижении нашего сайта знакомств нового формата, он стал быстро наполняться мужчинами. Видеоанкеты вошли в оборот. На всём этом ядовитой плесенью тут же расцвел соответствующий сервис. Обслуживание потребностей мужчин онлайн. Хороший процент идёт сайту.
Я иду на йогу.
Позвонила мама и сообщила, что ей не всё равно, чем я занимаюсь.
– Ты меня не слушаешь.
Рука с телефоном мёрзнет без перчатки. Скоро начнётся поздний рассвет и зима под гжель: отпечаток белого ствола березы на ярком тёмно-синем небе.
– Дочь! Имей в виду, когда ты молчишь, все думают самое плохое!
Я молчу большую часть своей жизни. Общаюсь много только в интернете, где я – текст.
– В последнее время с тобой очень сложно стало. Ты совсем не думаешь о родственниках…
– В последнее время я развелась, мама.
Когда говоришь что-то вслух, смысл сморщивается. Эмоция замещает его, все слова становятся глаголами. Попыткой уколоть, попыткой защититься. Из всех возможных фраз в диалоге хороши вопросы:
– Как ты себя чувствуешь сегодня, мама?
– Ты купила то лекарство, мама?
– Ты сильно устаёшь, мама?
Две белые лохматые собаки стоят на сугробе, дышат. Пар из их пасти кажется особенно густым на синем. Я начинаю думать о родственниках, как приказала мама, и понимаю, что все они больны и несчастны. Все люди вокруг больны и несчастны. Достаточно один раз проехать в общественном транспорте, чтобы узнать это.
Я люблю ходить пешком. Я чувствую ответственность за свою жизнь. Не верю, что кто-то может меня привезти туда, куда мне надо. Путь до занятий йогой занимает полтора часа. Это шесть километров. Хожу туда теперь каждый день. В йоге меня учат использовать тело, как способ думать. Голова от обилия сведений становится свалкой. Если знания не перерабатываются, вываливается: смотрите, что тут у меня есть, похвалите меня. Человек рвётся, как решето, и представляет из себя дыру. Надо учиться жить, пропуская через себя весь поток информации и оставаясь целым. На йоге учитель говорит: «Гордость души – яд, которым отравлена чаша. Можно чашу перевернуть, и тогда ничего в неё не вольется. В чаше может быть трещина сомненья, через которую будет выливаться любое знание. Но хуже всего, когда на дне яд – гордость».
Я стою на голове. Я всегда думала, что я перевёрнутая чаша. Но оказалось не так.
Со всеми своими знаниями и умениями я могу сделать что угодно, но не могу достать для Павла одного живого человека. Что меня в этом так задевает?
Ну в конце концов, за что мне платят? Чтобы найти любовь? Вряд ли. За любовью обращаются к сутенёрам. Эта сделка мне не стыдна, но – мала. Я хочу купить душу.
Секрет: настоящий профессионал никогда не работает за деньги. Работа, само собой, должна оплачиваться, но это нужно не профессионалу, а заказчику. Нужно рынку, чтобы сохранялся заведённый порядок вещей.
Профессионала заводит настоящая задача.
…Дело в том, что мы их нашли, этих девочек. Вот что печалит меня больше всего. Алгоритм сработал, когда мы стали брать всех, без учёта активного желания познакомиться. Дата-сайентист тоже учёл свои ошибки с «эскортом» и доработал математическую модель. Из того, что он мне объяснял, я поняла главным образом, что модель искала теперь то, чего не было.
В первом случае она отбирала девушек с требуемыми параметрами, но имитирующих индивидуальность, а не обладающих ею. Все эти «фотомодель, художница и певица» попадались лучше всего. Теперь их удалось вычистить путём исключения «паттернов оригинальности», как обозвал их наш математический гений. Работа в первую очередь велась по профилям соцсетей. Но также и по видео, подкастам, профилям авторов на форумах и блогах, которые удавалось привязать к информации в соцсети или резюме.
Пятьдесят.
Их сначала было целых пятьдесят, но пришлось уменьшить. Парочка беременных, десяток влюблённых, у одной рак, у двух – начальная форма шизофрении. Четыре оформляют документы, чтобы уехать из страны. Шесть лесбиянок. Павел и дата-сайентист не хотели их выкидывать. Цыганка. Единственная сумела ускользнуть, скрыться со всех электронных устройств.
И шестнадцать Павел отбраковал по внешним параметрам. Мужчина может сколько угодно рассуждать про ум женщины, её качества и говорить, что для него это важно. Но уже после того, как ему понравилась внешность. Так и на конкурсах красоты – с финалистками уже после отбора проводят интервью, чтобы определиться окончательно.
Итого восемь. Помню каждую.
Дина. 27 лет. Огромные глазищи в ресницах, каштановые кудри, плечи тонкие, как будто чуть приподнятые «ну что вам от меня надо?» Уверенная фигурка в походных штанах и майках. Дина бросила свой ВУЗ и приехала поступать в Москву на археологию. С тех пор ездит в экспедиции, раскапывает камни и окаменелости. Её то заносит снегом в горах Африки, то про неё и коллег снимают сразу три одинаковых передачи на трёх разных языках, действие происходит в Крыму. Она в стареньком купальнике и перемазанная держит что-то вроде обломка скалы, перед ней лежит фартук с набором хитрых инструментов. Кроме археологии её интересуют фотография. Она фотографирует звёзды и осеннюю плесень на плодах, камнях и деревьях. Для звёзд у неё есть специальный фотоаппарат, подаренный бывшим мужем. Муж этот – поэт, внешне похожий на Бродского. Собрать такую сумму ему было сложно, не имея постоянного места работы. Не вытерпев её насмешливого взгляда, он уехал в Петербург. Отрастил волосы в кудрявый хвост и перестал быть похожим на Бродского. Волосы оказались седыми и кудрявыми.
Мария, её подруга, 28 лет.
Маленькая, метр пятьдесят восемь, плавная походка, волосы струятся от головы до колен, если распускает, становится вся укутана ими, видны только узкие щиколотки. То, как она распускает волосы, люди увидели на свадьбе. Тот, кто мог видеть их каждую ночь, оказался приятелем того поэта, похожего на Бродского. Политический активист, добродушный парень, верящий в партию и преданность жены. Мужа пришлось бросить, он не хотел ехать в Москву, а в их маленьком городе не было свободных вакансий для кинологов. В Москве добилась многого. Про неё знают, её собаки высоко ценятся и участвуют в важных расследованиях. Как волонтёр участвует в поисках пропавших без вести людей. Людей она спасает, но не любит. Прекрасно стреляет из чего угодно. Неоднократно побеждала на состязаниях по стрельбе из лука. Мне она кажется хорошей песней, мелодией, которая врезалась в память и про которую нужно непременно вспомнить, откуда она, чтобы жить дальше.
Майя, 22 года. Фигуристка. Умные золотые глаза, в коротких волосах живёт ветер. Писала про лёд и танец, ведя дневник на ресурсе, посвящённом пищевым ограничениям. Её целью было сделать тройной сальхов, для этого надо было скинуть несколько очаровательных килограммов. Как только у неё получился сальхов, она перестала писать. У неё есть та степень ласковости кожи, улыбки и всего смешливого, которое хочется трогать, как ребёнка. Она любит читать Камю и Сартра. У неё первый разряд по шахматам и лёгкой атлетике.
Лиза, 26 лет. По образованию биохимик. За отличную учебу её отправили по обмену в Венгрию, где она очень скучала по родине два года. К тому же в учебной программе совершенно не было химии и биологии, почти всё время занимали венгерский и английский языки, к которым у Лизы было мало склонности. В Венгрию она взяла альт. В младших классах музыкальной школы её учили играть на скрипке, но скрипка оказалась мала под её высокий рост и длинные худые руки. От тоски по родине у неё началась бессонница, она рано просыпалась и не могла заснуть. Она шла в подвал общежития и там играла с 4-5 утра, пока часы на колокольне били семь длинных ударов и один короткий, что значило 7:30, завтрак. Преподаватель английского, сердобольная стареющая дама без детей, нашла ей учителя для подготовки в консерваторию и хлопотала о стипендии. Так Лиза попала в ученический оркестр. Была влюблена в их дирижёра, капризного гения с огромными мешками под глазами, имевшего уже третью жену, детей и много беспорядочных связей. Из-за дирижёра она уехала поступать в консерваторию в Вену и живёт там, давая уроки. Я пыталась слушать то, что она играет для себя в подвале, записи с телефона. Восхитительная какофония. Не представляю, как люди остаются в живых с таким в голове.
Олеся, 19 лет. Завитки волос выбираются из узла на затылке, падают на высокий светлый лоб. Правильные черты лица и тела. Свет и тень рисуют её тёплые подмышки, ямочки ключиц, полукружье рук с длинными пальцами… даже на фото в купальнике выглядит аристократкой. Учится, по настоянию родителей, на кулинарном. Родители её стары и хотят, чтобы у дочери был всегда кусок хлеба, в прямом смысле. Единственное, что любит в своём учебном заведении, — это то, что там кормят. Из-за наследственных проблем с желчевыводящей системой на лице её часто можно увидеть мученическое, кроткое выражение. В периоды обострений худеет до синевы. Однажды устроилась подработать моделью в художественную студию неподалёку от училища. С тех пор не вылезает оттуда. Рисует чем придётся и что придётся. Художники, посещающие студию, делятся с ней карандашами, кистями, бумагой и печеньем. Учат рисовать и ругают на чём свет стоит. Ещё Олеся дружит со странным дебелым молодым человеком c клептоманией только для того, чтобы когда-нибудь написать о нём книгу. Одалживает ему деньги, обычно это пятьдесят рублей на проезд, а он возвращает ей их книгами, которые ворует в общественных читальнях. Набралась уже большая стопка – в основном история КПСС.
Настя, 29 лет. Работает в HR-департаменте большой компании. Длинные ноги, веснушчатое лицо, ровное горение зелёных глаз. Любит ночами ходить купаться голой, если погода позволяет. Участвует в инсталляциях исторических событий самых разных эпох. Может быть и боярыней, и сотрудницей СС. Прекрасно вышивает бисером и ткёт гобелены с лешими и русалками. Мечтает написать диссертацию по славянской культуре.
Ирэна, 30 лет. Акробат, раз в год уезжает на цирковые гастроли. Тонкая чёрная фигурка под куполом, вся в блёстках. Волосы светлые, запрокинутое лицо. Слишком накрашено на фото вблизи, как это водится у цирковых артистов. За белилами не видна живая тёплая жизнь и синяки. Подрабатывает на высотных работах. Реставрирует церкви, штукатурит здания торговых центров. У неё был парень, рокер и байкер. Два года назад он разбился, удирая от полиции. С тех пор Ирэна отворачивает лицо на фотографиях. Мотоцикл отреставрировала и научилась на нём ездить. Никогда не гоняет, просто доезжает до работы. Ударилась в религию. В наушниках теперь вместо Judos Priest – Александр Мень. Приходя на службы, головы не поднимает, церковных текстов не понимает, представляет, видимо, его, Александра, – с топором в голове.
И Таня, 27 лет, орнитолог. Чтобы изучать птиц, она вместе с институтом приезжает на полгода в командировку на Куршскую косу. У Тани прямой нос, светлые брови, как наметённый песок. На ней косынка, рубашка с плотными манжетами, штаны с резинками на щиколотках, всё от клещей.
Птицы попадаются в сетку, которой затянуто полнеба. Певчие птицы летят над косой низко, когда их сдувает ветер. Таня проходит по широкому лабиринту до трёх сетчатых кабинок. Надевает перчатки и быстрым движением ловит. Несёт на станцию. Окольцовывает. Говорит туристам, что средний срок жизни любой птицы – год. Камера телефона, в которую я смотрю это видео, слегка трясётся. Мужской голос очень близко спрашивает: как же так, он слышал, что вОроны живут по сто лет. «Вороны могут жить сорок лет. Даже семьдесят, – поправляет Таня. – Но в среднем птицы, которые здесь пролетают, живут год. У птиц тяжёлая жизнь. Голод, хищники, провода. Естественный отбор во время перелёта».
Маленькие птицы летят над Куршской косой, потому что им тяжело лететь над морем без отдыха. Потому что здесь есть еда и нет хищников. В конце видео Таня рассказывает о том, как тяжело приходится станции без достаточного финансирования. Туристы покупают сувениры.
Таня, как и я, занимается йогой. Интересно, у неё получается? Дышать ровно, смотреть внутрь себя? Знать о моём присутствии за камерой.
ПЛЕВАТЬ ОНИ НА МЕНЯ ХОТЕЛИ.
Мне казалось, я могу в интернете почти всё, но не существую для этих восьми девочек.
Они не реагируют. Ни на рекламу, ни на контент, ни на смс, ни на телефон.
Считают меня спамом.
Спам – это когда к тебе лезут с тем, чего ты не просишь.
Я несу им любовь. Я спам.
Из-за того, что курю, мне трудно даются дыхательные упражнения в йоге. Поэтому я подумываю бросить. Йогу. Я постоянно жду дня, когда Павел сообщит мне о прекращении сотрудничества. Жду со страхом и с надеждой. Со страхом – потому что мне кажется, что клеймо о том, что я не справилась, будет висеть на мне до конца жизни. А надежда – это облегчение. Если получу расчёт, завяжу. Мне вообще не стоило ввязываться в этот проект. Не стоило выбирать эту профессию. Ещё чуть-чуть, и все поймут, что на самом деле я ничего из себя не представляю.
Мне надо заняться чем-то другим. Прекрасна, например, профессия инструктора, проводника в горах. Никакого интернета. С утра до вечера ты идёшь, поднимаешься на гору. Смотришь на красоту. Если ботинки хорошие, можно представить, что ноги идут сами, и рюкзак сам себя несёт. Ты летишь невысоко над группой, за тобой лес. В утренней дымке внизу заварены маленькие домики, расчерченные посадками поля, ленточки дорог… Камни держат тебя высоко надо всем, кривые стволы можжевельника светят рыжим. Ты достаёшь котелок и баллон с газом, завариваешь чай из собранных здесь же трав. Режешь складным ножом чёрный хлеб, вскрываешь рыбные консервы. Люди в горах с аппетитом едят то, к чему в городской жизни бы и не притронулись. Люди промокают насквозь, спят на земле и не болеют. Чем выше в гору, чем круче подъём, тем меньше они склонны задавать глупые вопросы и рассуждать. Их эго просто не успевает за ними подниматься.
Я сижу дома, завернувшись в плед. Холодно, до верхних этажей плохо поднимается горячая вода. Включаю телевизор, смотрю новости. «Смотрю» – не совсем верно. Уставилась на экран в одну точку и думаю про диктора. Думаю, что она, наверно, анорексичка. Из-под пиджака выглядывают, как обглоданные, кости ключиц, подбородок совсем маленький, по нему идёт еле заметный тик при слишком широких гласных.
* * *
Я решаю звонить Паше. Отказаться. Решаю и никак не могу решить. Мои глаза, наверно, похожи на глаза сумасшедшего, который смотрит новости в десять утра. Волосы так и остались всклокоченными после утреннего стояния на голове.
Паша звонит сам. По скайпу. Я вздрагиваю, смотрю почему-то, сколько времени. Совсем рассвело. Слышно, как отчаянно, на одной ноте гудят трубы во чреве многоэтажки. Сине-белым мерцает экран. На нём имя Павла.
– Ника, привет. Маша звонила тебе уже по поводу новых роликов для эскорт-промоушен? Это наши новые поставщики. Они берут на себя часть расходов по рекламе с условием размещения среди анкет данных их моделей.
Я уже знаю, что пристальный взгляд Павла во время звонка – это иллюзия. Он бережёт глаза и всегда старается работать так, чтобы за ноутбуком было окно. Он смотрит в окно, а поскольку глазок камеры находится наверху экрана, как раз по центру, кажется, что смотрит в глаза. Мне нравится этот приём, и теперь я тоже его использую.
– Для проекта разве нужны дополнительные вложения?
– Нет, конечно. У нас рекордный срок выхода на окупаемость. Маржинальность 150%, ты большая умничка, я тебе постоянно об этом говорю.
Но мне интересно их предложение с точки зрения девчонок тоже, пусть будет новая кровь. Всё-таки, как-никак, профессионалки. А многие из наших – очаровательны, но неумёхи. Мне, надо сказать, уже пару приятелей жаловались. Видишь, такой популярный сервис у нас, что никаких «тайных покупателей» не надо, люди сами приходят…
Мне всё время кажется, что у Павла ещё добавилось седины. Она смотрится на нём, как серебро. В окно их офиса заглянуло солнце, и он сидит, облитый сиянием. Его глаза, как глаза змеи, смотрят бессонно. Я вижу, что он мог бы быть счастлив. Но вместо этого – богат.
– Тебя не беспокоит конкуренция?
– А что меня должно беспокоить? Брендинг наш. У них всё такое древнее, в плане методов. В худшем случае они визитки оставлять будут. Ну что такое визитки в современном мире? У нас мобильное приложение почти готово, Android выложат на бой в четверг, IOS на следующей неделе обещают. Программу лояльности запустим, персонализированные предложения, все дела. Тебе, кстати, интересно этим тоже заняться? Как у тебя с мобильным продвижением? Лично я бы предпочёл, чтобы всё было у одного человека.
– …я, пожалуй, откажусь.
– Аа… А в чём проблема?
– Ни в чём.
– Слушай, ну начинается. Дело в деньгах? Я тебе давно предлагал процент от прибыли. Всё как минимум обсуждаемо.
– Проблема не в этом, Паш.
– А в чём?
– …Паша, ты помнишь, зачем ты меня позвал?
– …а что? Что ты имеешь в виду?
Я перевожу взгляд на чёрную дырочку вверху экрана, в глазок камеры. Пусть там никого нет, я знаю, пусть там только электроны и провода… но мне хочется быть честной. Мне хочется быть настоящей.
– Ты просил найти тебе жену.
– Ах, это…
Он откинулся на спинку стула. На экран теперь точно не смотрит. Рассеяно разглядывает что-то за окном. Он видит то же, что и я? Солнце размазанным пятном в белом небе, дым из трубы ТЭЦ. Яркие тени веток и водосточных труб на стенах домов. Сосульки над окнами верхних этажей – как стекло на просвет.
– Слушай, не надо об этом. Он ссутулил плечи, сцепил руки под подбородком. Приблизил глаза к камере, говорит быстро, тихо, почти шепчет.
– Слушай, это была моя мечта, минута слабости. Я идиот. Я сам не знаю, что на меня нашло. Удивительно, что ты меня не послала с этим проектом. Ведь хотела послать, так? Ладно, не будем… Видишь, всё к лучшему.
Тут он откинулся назад и потёр висок, собрав тонкую кожу в складки. Как будто у него внезапно заболела голова.
– Когда два умных человека собираются… даже по самому бредовому поводу… всё равно получаются деньги.
Он выдыхает с облегчением и смеётся. Разочарование засыпает меня, как сугроб. Я отворачиваюсь от экрана. Он видит только мой выбритый висок под волосами и блестящий белок глаза. Злость подступает не слезами – солью. Это какой-то грёбаный эгоизм, но я не хочу, чтобы он сдавался. Я хочу ту задачу. Я боялась, что Павел меня уволит за её невыполнение, но оказалось хуже. Он не верит в свою мечту. Не верит в меня. А делать деньги на проститутках, зашифрованных под сервис знакомств, – нет, простите, это совсем не то. Я не имею ничего против такого способа заработка, просто скучно. Скучно. Скучно.
– Паш, слушай… давно хотела тебе сказать, на самом деле… мне надо передать кому-то ведение проекта. Запуск состоялся, мы же договаривались вообще только на запуск в рамках той задачи…
– Ника, стоп. Ника!
– Павел, мне очень жаль.
* * *
Наступила весна, март. Я читаю книги и занимаюсь спортом. Йогу бросила, хожу в качалку. Присед 45 кг на 8 раз, тяга 50 кг 8 раз, жим 30 кг 3 раза, раз в неделю круговая. Продолжаю курить. Голос от этого портится, пою хуже. Когда работаю дома, сверху мне видно, как скалывают лёд на крышах. Парень в сером комбинезоне идёт, балансируя одной рукой, по наклонной поверхности. Плещет солнце. Парень ловко, как кошка, пробирается к самому краю, цепляясь за верёвку. Я восхищаюсь его работой. Летом он, наверное, в пещерах, или на скалах, или инструктор в горах.
Мне сложно стало подобрать одежду, выходя на улицу. Обманувшись солнцем, я надеваю лёгкое и мёрзну. Выхожу на Чистых Прудах. Иду бульваром. В центре, в старом городе, есть ещё старые дома, и память тянется невидимыми ниточками туда, назад, в прошлое. Из мартовского света идут в темноту несуществующие больше страны. Когда-нибудь нити от нас так же ослабнут, повиснут… во что? Во что-то. То, что будет здесь вместо бульваров, проспектов и набережных. Виртуальное пространство после нас, бесконечное и неощутимое. Может быть, смерть – тоже своего рода интернет?
Я выхожу из деревьев задворками обратно к муравейнику старых улиц. Здесь есть небольшой торговый центр, устроенный в здании, которое всегда предназначалось для магазинов. Окна кофейни выходят во двор, близко к небу. Я занимаю одно из мест около окна. Кресла отгорожены друг от друга книжными полками. Заказываю то же, что и в прошлый раз. Работаю. Музыка, как сердце, колотится негромко в глубине. Это старый и современный джаз. Обработка классики и несколько узнаваемых произведений других жанров.
– Зачем было играть так металлику, как думаешь?
Где-то поблизости завелась парочка. Сзади, за высокой спинкой моего кресла, их нет. Значит, сбоку. Есть здесь такие плетёные конструкции на двоих, с подушками и подвесным столиком, висящие прямо перед окном. Нехорошо, что они близко.
– А как бы ты стала играть металлику, моя радость?
Парочка зашуршала подушками и захихикала. Наверно, девушка показывает, как играет, держит воображаемый инструмент и строит рожицы. Судя по тому, как часто они смеются, их отношения находятся в той прекрасной фазе, когда счастье перегоняет любые другие эмоции и тормозит мозг.
– Нет, серьёзно, ты могла бы сыграть металлику на своём альте?
– Конечно. Но только один раз.
– Почему один?
– Потому что потом Михрюнич бы меня прибил.
Они опять отчаянно хихикают.
– Нет, ну что это такое. Ты же не на концерте его играть собираешься. Ты даже не в Вене. Он не может тебе всегда диктовать, что делать.
– Может.
Это сказано набитым смехом ртом. Возня явно становится жарче. Мужчина говорит сквозь сцепленные от нежности зубы:
– И где ещё он тебе приказывает, интересно?
В её хихиканье появляются страстные нотки.
– Ну Паш, ну хватит уже, ну Паш…
– И всё это из-за его длинной дирижёрской палочки, да? Ты его хочешь слушаться, да? А меня ты будешь слушаться?
«Лиза, 26 лет. По образованию биохимик. За отличную учебу её отправили по обмену в Венгрию, где она очень скучала по родине… из-за несчастной любви к дирижёру уехала поступать в консерваторию в Вену…»
– Паш, ну Паш…
…После того, как я отказалась от проекта сервиса знакомств с видеоанкетами, Павел Дрозд собрал команду под проект на удалёнке. Мобильное приложение быстро догнало и обогнало десктоп, как минимум удвоив дивиденды.
– Паш, неудобно, люди смотрят…
– Какие тут люди?
Из подушек в плетёном кресле высовывается лохматая седая голова. Рядом другая, гладкая, рыжая. Длинные тонкие руки поправляют волосы, она поворачивается, чтобы затянуть хвост.
Девчонка – умница. Девочка – красавица. Таких поискать… А у него глаза – растерянные, как у мальчишки. Я приподнимаю чашку с капучино, как бокал, чокаюсь с пространством. С пространством, которое, играя, даёт возможности тому, кому вздумается, и отнимает их у того, кому хочется. Это была моя работа, чёрт побери. Паша уже идёт ко мне, оставив девушку бултыхаться в подушках, как котёнка в корзинке. Он подходит близко и смотрит умоляюще. Вблизи особенно видно, как он счастлив.
– Это совсем не то, что ты думаешь.
У меня взлетает бровь. Я не смотрю на него. Отпиваю кофе.
– После того, как… в общем, после того, как ты ушла, я решил ещё раз посмотреть на кандидаток. Слонялся по улицам разных городов, искал их… Объездил кучу мест! Блин, ты не представляешь, что это было. Своим я сказал, что у меня отпуск, а я никогда ещё не брал отпуск за всю карьеру… За Лизой пришлось ехать в Вену.
Он присаживается на ручку кресла и сияет волосами на солнце. Я смотрю на него и не верю своим глазам. Складываю ладони вместе под подбородком. Улыбаюсь.
– Я понял, что это мой человек, Ника. И всё. Я сам пришёл к ней. Я никому ничего не заказывал. Только купил цветы в ближайшем ларьке… и…. и… пошёл знакомиться. Я улыбаюсь.
– Я буду обязан тебе всю свою жизнь, Ника. Запомни. Я просто боялся своего счастья, боялся… сглазить и… и Лиза приехала, и… я просто забыл тебе потом позвонить…
Господи, я такая свинья, да?
– Да.


Об авторе: 
Анна Грейп — прозаик. Родилась в 1983 г. Живёт во Владимире. Участница литературных курсов онлайн-школы журнала «Менестрель». Публиковалась в журналах «Менестрель» и «Четырехлистник».

Игорь Федоровский. Неизлечимое детство. Стихотворения

  Игорь ФЕДОРОВСКИЙ НЕИЗЛЕЧИМОЕ ДЕТСТВО Стихотворения НЕИЗЛЕЧИМОЕ ДЕТСТВО Папа приехал! А что умирать, не сказали. Он просто вошёл, как всег...