Одной из самых красивых в мире вещей – наряду с маминой брошью и женским
профилем, вырезанным из чёрной бумаги,
вложенным в овальную рамку и спрятанным
в предпоследний зал краеведческого музея –
одной из самых красивых, самых таинственных и притягательных в мире вещей для
Оли был белый театральный бинокль, через
который она вместе с Наташей рассматривала соседские дворы и палисадники.
Гремя стремянкой, взвизгивая и смеясь, девочки забирались на чердак, устраивались у маленького квадратного окошка,
протирали его – не успевшее запылиться –
салфеткой и по очереди смотрели в бинокль,
комментируя увиденное.
– Трофимов мастерит табурет, – говорила Наташа, и девочки долго наблюдали за
тем, как архивариус троллейбусного депо
Трофимов – высокий худой старик с коричневыми усами – сидит, скрючившись, на пороге своего сарая и стучит молотком по
трёхногому табурету, выуживая гвозди из
карманов рабочего халата, роняя их в траву
и шаря по ней ладонью. Архивариус хотя бы
раз в неделю мастерил по табурету, и казалось, что в доме у него ни для какой другой
мебели места хватать не должно.
На чердаке пахло опилками и пылью,
по углам белела паутина. Громоздились друг
на друга коробки и ящики, свёртки и тюки.
Между тюками возвышались башней напольные часы с маятником – много лет не
работающие и неизвестно как тут оказавшиеся – рядом блестел звонком трёхколесный Наташин велосипед. Золотые лучи –
вылазки чаще всего происходили по вечерам
– с готовностью били в окошко и рассекали
чердак надвое, рисуя на противоположной
стене жёлтый прямоугольник.
Солнце краснело, куталось в лиловые
облака, клонилось к дальним крышам, и
прямоугольник менял свой цвет – а потом
бледнел и гас. На округу опускались сумерки, всё уплывало куда-то, крыши, заборы,
кроны деревьев сливались друг с другом и
таяли. В домах по одному загорались окна,
старик Трофимов ещё несколько раз взмахивал молотком – по дворам разносился негромкий глухой стук – разгибался, подхватывал табуретку и брёл к крыльцу; загорался, наконец, уличный фонарь – и зоркий
взгляд бинокля перебегал от одного источника света к другому. Вот чья-то кухня: холодильник, плита с синими огоньками конфорок; вот мерцает сквозь тюль квадратный
экран телевизора. Вот под плафоном фонаря
вьются, сталкиваясь и бросая на землю неясные мелькающие тени, майские жуки. Вот
в конце улицы – чтобы увидеть, нужно приоткрыть окошко, вдохнуть сладкий вечерний
воздух – догорает костёр, и под рыхлым белёсым дымом алеют угли. А вот покачивается в одном из дворов голая круглая лампочка – выхватывает из сумерек то блестящий
бок теплицы, то пышную клумбу. Возле каждого огонька – своя жизнь, свои приметы и
тени и даже свой, особенный свет. И чем
сильнее сгущаются сумерки, тем ярче горят
окна и фонари, тем они загадочнее и волнительнее.
Но гостить у Наташи допоздна Оле
разрешалось нечасто – только в те дни, когда отец возвращается из Москвы и может
заехать за ней по пути с вокзала. Тогда она
издалека видела, как появляются у перекрёстка огни фар и плывут по дороге, танцуя на
кочках, увеличиваясь, как они, наконец, останавливаются, вытягивая широкие лучи,
напротив дома, а потом и нутро автомобиля
освещается, и за бесчисленными сумками,
коробками и пакетами, видно отца.
И потом, сидя на заднем сиденье, стиснутая позвякивающими свёртками, Оля
оборачивалась и видела, как блестит в свете
фонаря квадратное чердачное окошко – и ей
казалось, что это блестит прекрасный театральный бинокль.
Бинокль Наташа тайком таскала из бабушкиной комнаты, из старого массивного,
во всю стену, шкафа. И бинокль был действительно чудесным – белым, блестящим,
точно керамическим, с жёлто-фиолетовыми
выпуклыми линзами в медных ребристых
дужках и шестиугольным колесиком, которое так приятно крутить и от которого зависит, можно ли будет рассмотреть каждый
уголёк догорающего костра или все они
сольются в светящееся облачко.
«Очень дорогая вещь», – говорила Наташа строго, и больше всего на свете Оля
боялась уронить бинокль – и всё равно однажды уронила, когда по её голому плечу
пробежал невесть откуда взявшийся паук.
Оля взвизгнула, уронила бинокль и тут же с
ужасом схватилась за голову, зажмурилась –
как и Наташа. Бинокль оказался цел, на
линзах не обнаружили ни царапины – но
несколько минут сердце у Оли колотилось
так, что, когда внизу скрипнула дверь комнаты и Наташина бабушка взволнованно
окликнула девочек со словами: «Что у вас
там за грохот?», можно было решить, будто
она имеет в виду грохочущее Олино сердце.
– Ничего! – крикнула Наташа. – Всё
хорошо!
В тот вечер было за чем наблюдать –
местные мальчишки раздобыли где-то
большую деревянную бочку и по очереди
забирались в неё, закрываясь крышкой. Потом они придумали укладывать бочку набок,
один заползал внутрь, закупоривался, а остальные с улюлюканьем катили его по дороге. Наконец, бочка, проскакав по ухабам и
подняв облако пыли, останавливалась, из
неё вываливался совершенно счастливый
пассажир, на заплетающихся ногах ходил
кругами, осматривал колени и локти и просился обратно, но в тёмное нутро уже полз
на четвереньках следующий.
Мальчишки катали бочку до самого
вечера – и Оля уже спускалась по ступеням
крыльца, толкала калитку и шла вдоль палисадников к перекрёстку, с которого виден
был её дом, а на улице всё раздавались восторженные крики.
Если смотреть было не на что, девочки
начинали фантазировать.
– По Новосоветской катится карета, –
сообщала Наташа и протягивала бинокль
Оле.
Оля смотрела на пустую Новосоветскую, по которой трусила, опустив нос к
земле, дворняга, и видела роскошную карету, запряжённую четверкой белоснежных
лошадей. Из-под колёс, из-под копыт, сверкающих подковами, вылетали камни, дворняга испуганно шарахалась в сторону, возница в широкополой шляпе с перьями подпрыгивал и высоко вскидывал вожжи.
– Но!
Звенели колокольчики, из кареты звучала, заливаясь, скрипка.
Скрипка звучала на самом деле – Наташина бабушка готовила ужин и слушала
радио.
– Что там? Что? – шептала Наташа.
– Едут к замку.
Вдали, над зеленым морем из крон и
крыш – весной крон, казалось, было больше,
а к осени море мельчало, треугольные утёсы
крыш обнажали склоны – вставал, сверкая
на солнце, величественный замок – горели
всеми цветами витражи, на шпилях развевались флаги, по стене ходили туда-сюда часовые, по красной черепице скользили закатные блики. На высоком крыльце видны были фигурки трубачей.
– Дай, дай, – восклицала Наташа и тянула бинокль к себе.
Замок растворялся, и море из крон теперь выглядело сиротливо. Карета тоже растворялась, и ничто не мешало дворняге бежать по середине дороги – и только скрипка
продолжала играть. Оля смотрела на переливающийся в солнечных лучах бинокль и в
щель между окуляром и Наташиной скулой
видела, как светятся у той глаза.
Наташа восхищённо вздыхала.
Дома тоже был бинокль – охотничий,
купленный старшим братом в прошлом году, ещё до армии. Этот бинокль смотрел
дальше, к глазам прижимался плотнее, и
колёсико имел не одно, а целых три, но он
был тяжёлый, громоздкий, угольно-чёрный
и совершенно отказывался блестеть на
солнце – и поэтому сквозь него нельзя было
увидеть ни замка, ни кареты, и даже старик
Трофимов со своими табуретками или майские жуки, вьющиеся у фонаря, под его
взглядом казались скучными и неинтересными.
– Ну купи ты ей бинокль, – смеясь, говорила мама отцу. – Неужели в Москве – и
бинокля не найти? И выключи, будь добр,
телевизор, надоел ужасно.
По телевизору только и говорили, что о
предстоящем конце света, о рубеже тысячелетий, о молекулярных уровнях и стихийных
бедствиях. Мама штудировала бухгалтерские
журналы, щёлкала калькулятором и аккуратным почерком исписывала несколько
толстых тетрадей одновременно – вела бухгалтерию.
– Вы же двадцать второго поедете? –
спрашивала она отца. – Забеги в антикварный какой-нибудь.
Ночью с двадцать второго на двадцать
третье отец вернулся из Москвы и привёз
Оле шкатулку с павлинами – обитую изнутри синим шёлком, на маленьких изогнутых
ножках, тяжёлую и холодную.
– Нету биноклей, – развёл он руками. –
Только шкатулки и сабли.
Шкатулка была очень красивая – но с
биноклем сравниться не могла. Кроме того,
дома была уже одна шкатулка – она тоже
стояла на ножках и тоже была обита шёлком
– правда, красным – а по крышке вместо
павлинов танцевали цветы. В ней хранились
мамины украшения – в том числе чудесная
брошь, которая одна – вместе с вырезанным
из бумаги профилем – всё же могла составить биноклю конкуренцию.
Брошь мама нашла, ныряя в море, ещё
в Новороссийске, до переезда и Олиного рождения – одного камешка в ней не хватало,
его заказывали ювелиру отдельно, и Оля
провела немало времени, вглядываясь в калейдоскоп из сине-зелёных граней, складывающихся на свету в причудливые узоры.
– У каждой леди должна быть своя
шкатулка, – сказала мама, отрываясь от тетрадей и растирая красные, усталые глаза. –
Вот и у тебя теперь есть.
Наташе шкатулка тоже понравилась.
– Старинная, – протянула она восхищенно.
Но потом на цыпочках прокралась в
бабушкину комнату и вышла, прижимая к
груди бинокль, – и про шкатулку тут же забыли.
Спустя неделю или две отец снова уехал в Москву – и снова обещал заглянуть к
антиквару – а Оле разрешили остаться у
подруги допоздна.
Только вот с погодой не задалось. День
был пасмурный, серый, море из крон волновалось от ветра. Мальчишки побежали на
соседнюю улицу пускать змеев – и здорово
было смотреть в бинокль на то, как показываются из-за крыш белые тоненькие прямоугольники – становятся на дыбы, проваливаются, кувыркаясь, выпрыгивают снова и
набирают высоту. Лучший из змеев взмыл
над домами, встал почти вертикально и точно через силу, туго и непослушно, пополз
над улицей, постепенно снижаясь. Потом
ветер усилился – и в чердачное окно посыпались царапинами мелкие капли. Змеи –
даже самый лучший – пропали и больше не
появлялись.
На улице и во дворах было пусто, облака потемнели, нависли угрожающе.
– Трофимов мастерит космический корабль, – протянула задумчиво Оля, глядя на
пустой двор архивариуса, по которому метался подхваченный ветром пакет.
Наташа взяла бинокль.
– Действительно, – согласилась она. –
Деревянный космический корабль.
Ветер засвистел в водосточной трубе,
пакет перелетел через забор, набрал высоту
и, надувшись, закружился над улицей – и
кружился так, пока не спикировал в один из
дворов. Дождь усилился, слышно было, как
он барабанит по шиферу на крыше. В небе,
под самыми облаками, сновали стрижи.
– Внутрь залез, – сообщила Наташа. –
Сейчас взлетать будет.
Оля взяла бинокль и стала смотреть на
стрижей.
– Взлетел, – вздохнула она. – Набирает
высоту…
Дождь обрушился ливнем, загрохотал
по крыше, улица растворилась в серебряном
мареве. Стрижи бросились врассыпную.
– Всё, – сказала Оля, – скрылся в облаках.
По облакам прокатились глухие раскаты грома.
Оля повела бинокль вниз, в сторону, но
из-за дождя ничего нельзя было рассмотреть
– в пелене вспыхивали, загораясь, пятна
окон, но очертания их таяли и дрожали.
Вдобавок ко всему по стеклу ручьями побежала вода. Море из крон побледнело и слилось во что-то сплошное, неясное, готовое в
любой момент растаять без следа.
– Наташа! – раздался откуда-то издалека встревоженный голос. – Гроза! Спускайтесь!
Оля отняла бинокль от глаз и посмотрела на подругу.
– Спускайтесь! – снова позвала бабушка. – Чай будете?
Наташа оценивающе посмотрела на
окно.
– Идём! – крикнула она сквозь грохот.
Оля согласно кивнула.
Внизу было не так шумно, куда теплее,
и из кухни пахло пирогами.
– Я сейчас, – шепнула Наташа и бросилась с биноклем к бабушкиной комнате.
Бабушка выглянула из кухни.
– Заходи, Оля, – пригласила она. – А
Наташа где?
Она вышла, сделала несколько шагов и
оказалась на пороге своей комнаты. Оля
увидела, как вытянулось ее лицо, услышала
смущённый Наташин смешок и на всякий
случай проскользнула в коридор.
Наташина бабушка была очень строгой
– и Оле очень не хотелось услышать, как она
ругается. Она боялась, что и ей достанется –
и что – она холодела при этой мысли – о бинокле придётся забыть. Она с тоской поглядывала на оставленные у двери босоножки и
думала, что если сейчас Наташина бабушка
попросит её уйти – а она обязательно попросит! и посмотрит при этом холодно, свысока,
поджав свои и без того тонкие губы – что
тогда она обязательно промочит ноги и сама
вся промокнет без зонта, и непременно заболеет, и придётся лежать дома под двумя
одеялами, пить горькие лекарства и полоскать горло календулой.
Но больше всего ей было жаль бинокля.
Однако прошла целая минута, а её никто не просил уйти – и даже не было слышно Наташиного плача, хотя Наташе только
дай повод пореветь, и ревёт она в голос, так,
что через улицу слышно.
Оля наблюдала однажды, как бабушка
ругала Наташу за разбитую солонку – и как
Наташа голосила при этом, точно её бьют.
«Наверное, это ещё хуже, – думала
Оля, – что она там молчит».
Но в следующее мгновение Наташа
вышла в коридор – красная, но не заплаканная. Она посмотрела на Олю и подмигнула.
Следом вышла Наташина бабушка с биноклем в руках.
– Идите есть, – устало сказала она. –
Театралы.
Оля покосилась на босоножки и пошла
вслед за Наташей – вслед за Наташей шагнула в горячую, ярко освещённую кухню,
вслед за ней вымыла и вытерла жёстким вафельным полотенцем руки, вслед за ней села за квадратный, застеленный скатертью,
стол, примостившись в углу, у шкафчика с
посудой, стиснула ладони между коленей и
стала искоса наблюдать за тем, как бабушка
хлопочет перед распахнутой раскалённой
духовкой, разливает по чашкам кипяток из
посвистывающего, брызгающего чайника.
Бинокль теперь лежал на столе, и в его
жёлто-фиолетовых линзах, напоминающих
плёнку мыльного пузыря, отражалась, сворачивалась и изгибалась кухня – вместе с
бабушкой, Олей и не перестающей заговорщически подмигивать Наташей.
Со стороны улицы по подоконнику колотил дождь, заурчал, усилился и прогремел
что есть мочи над самым домом гром. С этой
стороны на подоконнике – на вязаном коврике – стоял радиоприёмник, едва различимо играла какая-то музыка.
– Копаться в чужих вещах – отвратительное качество, – говорила бабушка, выставляя дымящиеся кружки на стол и с тревогой глядя на окно. – Но я не понимаю –
почему нельзя было просто попросить?
Она подвинула бинокль и опустила на
середину стола блюдо с пирогами. У Оли под
ложечкой засосало.
Наташа виновато опустила голову.
– И давно вы этим промышляете? –
бабушка села за стол напротив Оли, двумя
пальцами подхватила пирог, положила на
блюдце перед собой и усмехнулась. – С тех
пор, как повадились на чердак?
Наташа опустила голову ниже, но украдкой посмотрела на Олю и опять подмигнула.
– Хватит подмигивать, – вздохнула бабушка и повернулась к Оле. – Не съем я вас,
не бойся. Бери пирог.
Оля осторожно взяла пирог, обожглась, уронила на блюдце.
– Но копаться в чужих вещах, – строго
повторила бабушка, глядя на Наташу, – недопустимо.
Наташа театрально кивнула и потянулась за пирогом.
И какое-то время сидели молча, слушали дождь, пили чай. Оля, наконец, смогла
справиться с пирогом, он разломился пополам, и из красного, с комочками ягод, крошечными чёрными косточками, нутра дохнуло жаром. Прогремел с треском, точно над
кухней раскололась надвое крыша, гром, бабушка приподняла занавеску и сделала радио громче.
В кухне было жарко, даже душно, пахло тестом и кофе – бабушка пила густочёрный кофе – Оля обжигалась и от чая, и от
пирога, сидела на неудобной деревянной табуретке, и всё же ей было очень хорошо –
она украдкой смотрела по сторонам, в щель
за занавеской видела тёмную, сотрясающуюся от ветра листву, и всё время возвращалась
взглядом к белому биноклю, который снова
лежал в самом центре стола и поблёскивал
перламутровыми боками. В боках его тоже
отражалась кухня – вытягивалась, опрокидывалась дугой.
– Надо же, – усмехнулась бабушка,
прислушиваясь к радио. – И как раз гроза.
Свист скрипок сливался со стуком дождя, и казалось, что стучит тоже из радио.
Бабушка задумчиво посмотрела на бинокль, протянула к нему худую руку с длинными пальцами и узким бледным запястьем.
– Когда-то я с этим биноклем не расставалась… – проговорила она. – Столько он
видел…
Она посмотрела на Олю и кивнула.
– Я ведь болела театром. Не пропускала ни одного серьёзного спектакля.
Оля улыбнулась, не зная, что сказать,
разломила ещё один пирог, и из него на скатерть упала большая красная капля.
– Простите, пожалуйста, – пробормотала она, промокнула пятно предложенной
салфеткой и спросила, чтобы не было так
неловко. – А сейчас?
– Что сейчас?
Оля кашлянула.
– Сейчас – театр?
Бабушка рассмеялась и махнула рукой.
– Какой сейчас театр! – она покачала
головой. – Тем более здесь.
Она поднесла бинокль к глазам и заглянула в него, а когда отняла, взгляд у нее
был ещё задумчивее, точно сквозь линзы
она увидела что-то кроме огромного блюда с
пирогами.
– Н-да, – вздохнула она, возвращая
бинокль на стол.
Она вдруг вскинула голову, взгляд прояснился.
– А ведь у меня и программки остались! – она посмотрела на Наташу.
– Наташенька, дружок, принеси из книжного шкапа, из самого низа, где подписки, мой альбом.
– Красный? – спросила Наташа.
– Красный.
И пока Наташа искала альбом, Оля всё
поглядывала на бабушку, а та, придерживая
занавеску рукой, смотрела в окно. Скрипки
затихли, а дождь всё так же колотил попрежнему, но гром уже не гремел. После недолгого молчания приёмник тихо запел
женским голосом, вокруг которого защёлкали помехи, означающие – Оля знала – что
запись проигрывается на граммофоне. Бабушка сидела неподвижно, смотрела в окно,
и её вытянутое лицо с тонкими губами, высоким лбом и острым подбородком светилось под лампой. Бледно-русые волосы
сплетались в тугой пучок, мочку уха оттягивала блестящая серёжка.
Вбежала Наташа и водрузила на стол
тяжёлый альбом в красной картонной обложке. Бабушка оторвалась от окна, отпустила занавеску и – отодвинув от себя пустую
чашку – раскрыла альбом посередине, стала
медленно перелистывать, подхватывая страницы за уголок.
Оля допила чай и вытянула шею.
Альбом был заполнен фотографиями –
в основном, чёрно-белыми. Между ними попадались аккуратно сложенные листы, конверты, газетные вырезки с иностранными
заголовками.
– Это вы? – спросила Оля неожиданно
для себя самой, увидев большую – во всю
страницу – фотографию, и тут же смутилась
– на фотографии, конечно же, была изображена актриса.
На худой конец – певица.
– Я, – улыбнулась Наташина бабушка.
Она отодвинулась и посмотрела на фотографию так, как смотрят на картину – выставив подбородок чуть вперёд, прищурившись – а потом приподняла альбом и повернула его к Оле.
С фотографии Оле улыбалась, чуть
поджав губы, девушка невероятной красоты.
Густые чёрные волосы, осыпающиеся прядями, были собраны к макушке и схвачены
причудливым гребнем, тонкую белую шею
украшали два ряда полыхающих бус.
Оля смутилась.
– Не верится, – усмехнулась бабушка,
поворачивая альбом к себе. – Вот и мне тоже… Известный фотограф, хоть в рамку и –
на стену.
И она с видимым усилием перевернула
страницу, продолжила листать.
Оля прислушалась – дождь успокаивался.
– Вот, – бабушка пригладила разворот
альбома ладонью и стала вытягивать из широкого конверта тонкие пожелтевшие буклеты, раскладывать их на столе, вокруг бинокля. – Вот Мариинский… Вот Александринка.
А это БДТ…
Почти все буклеты были узкие, одноцветные, напечатанные на тонкой бумаге с
вохристыми сгибами. Сквозь бумагу просвечивал спрятанный на обороте текст, уголки
кое-где были замяты треугольниками. Оле
показалось, что она чувствует запах старой
бумаги – как пахнет старая бумага, она знала
по огромным, строгого вида, собраниям сочинений в отцовском шкафу. «Каменный
цветок», «Гамлет», «Спартак» – Оля переводила взгляд с одного выцветшего заголовка на другой, вчитывалась в незнакомые
фамилии, натыкалась на указания года и
прикидывала, сколько лет было в этот год её
родителям, сколько лет оставалось до её рождения, а в самом центре стола лежал, как
ни в чём не бывало, бинокль, лежал и блестел перламутровыми боками, отражал в
своих линзах кухню, и невозможно было поверить, что он и эти хрупкие, тонкие программки – из одного времени, как нельзя
было поверить в то, что Наташина бабушка
была когда-то красавицей с фотографии.
– Да, – вздохнула бабушка, бережно
раскрывая одну из программок, – театр!
Наташа, по-видимому, знакомая с содержимым альбома, скучала, покачивалась
на стуле, положив ладони на скатерть, и, когда бабушка стала возвращать программки в
конверт, подмигнула Оле, похвалила пироги
и встала.
– Да берите, берите, – отмахнулась бабушка на умоляющий взгляд, и Наташа
схватила бинокль. – Только, девочки, пожалуйста, – бабушка посмотрела на Олю, – не
разбейте.
Оля кивнула, поблагодарила за угощение. Наташа уже гремела стремянкой в коридоре.
После кухни казалось, что на чердаке –
холодно. Ещё сильнее пахло опилками, и
было совсем темно – только из коридора в
квадратный проём плыл неяркий свет. По
шиферу ещё стучал дождь, но уже устало, из
последних сил.
– Я эти программки, – сказала Наташа,
устраиваясь у окна и поднося бинокль к глазам, – наизусть выучила. «Испанские миниатюры» – шестьдесят седьмой, «Блудный
сын» – семьдесят четвертый.
Оля удивилась – почему не рассказывала прежде? Но спрашивать не стала. Она
смотрела на подругу и пыталась угадать, будет ли та похожа на бабушку? Будет ли такой
же красивой? И хотя все говорили, что Наташа похожа на мать, приезжающую из Петербурга не чаще четырёх раз в год, теперь
ей казалось, что Наташа обязательно станет
такой, как бабушка, и у неё тоже будет чудесная фотография, которую «хоть в рамку и
– на стену».
– Вижу Трофимова, – сообщила Наташа, глядя куда-то вверх. – Заходит на орбиту, собирается снижаться.
За окном было темно, очертания домов
расплывались, из-под фонаря сыпался косыми искрами дождь, в палисадниках перед
теми из окон, в которых горел свет, блестели
мокрой листвой кусты сирени и шиповника.
Море из крон едва заметно раскачивалось. У
горизонта небо ещё было бледно-синим, но
на его фоне вставала высокая ровная стена
облаков – густо-чёрная – опоясывала крыши, уходила далеко в сторону. Над ней в самом центре синей полосы светилась яркая,
крупная, похожая на драгоценный камень,
звезда.
Оля взяла бинокль, запрыгала от фонаря к фонарю, от окна к окну, поднялась к
звезде, но её бинокль увидеть чётко не мог и
смотрел как сквозь туман.
– Трофимов снижается, – проговорила
Оля задумчиво. – Высунулся в иллюминатор
и машет рукой.
Трофимов долго снижался, кружил над
двором, боясь задеть теплицу, и наконец,
сел, оборвав бельевую верёвку. Тут же он
принялся разбирать космический корабль –
«чтобы не привлекать внимания» – а когда
перетащил почти все доски в сарай, перекрёсток озарился светом фар, и Оля стала собираться домой. Наташина бабушка вручила
ей бумажный кулёк с пирогами, а потом они
обе – и бабушка, и Наташа – стояли в дверях
и ждали, пока Оля, прикрыв макушку ладонью, втянув голову в плечи, бежит к машине,
протискивается на заставленное сумками
сиденье и машет рукой.
– В антикварном был, – сходу сообщил
отец. – Шкатулки и сабли, сабли и шкатулки.
Он наклонил широкое зеркало, и Оля
увидела его смеющиеся – хотя и усталые, с
тяжёлыми тёмными веками – глаза.
– Тебе сабля не нужна? – спросил он,
делая голос серьёзным.
Перед сном Оля долго лежала в кровати, прислушивалась к вновь усилившемуся
дождю, смотрела на бледную щель между
шторами и представляла себе театр – залитую светом сцену, тяжёлые красные кулисы,
бархатные спинки кресел с металлическими
номерами, причудливые гребни, бусы, веера,
бинокли, платья, костюмы, овации и летящие из зала цветы. Актёры выходят на сцену, кланяются, держась за руки, посылают
зрителям воздушные поцелуи, с балконов
кричат восторженно, сверкают молниями
вспышки огромных фотоаппаратов. И засыпая, проваливаясь в зыбкую неровную тьму,
Оля была уверена, что всё это ей сейчас приснится, что вот-вот заискрятся вокруг неё
огни, зашумит публика, вздохнёт скрипками
оркестр.
Но проснувшись ранним утром в светлой, зеленовато-жёлтой от сияющей сквозь
шторы листвы, комнате, под разливающийся за окном птичий щебет и шум воды, разговоры родителей, доносящиеся из кухни,
подтянув горячее одеяло к щеке и глядя на
комод, по которому плыли, дотягивались до
шкатулки с павлинами и таяли широкие золотые лучи, пробившиеся из-за штор, она,
как ни старалась, не могла вспомнить – снилось ей что-нибудь этой ночью или нет.
Об авторе: Дмитрий Лагутин – прозаик. Родился в 1990 году в Брянске. Окончил Брянский городской лицей имени А. С. Пушкина (2007), юридический факультет Брянского государственного университета имени академика И. Г. Петровского (2012). Работает юрисконсультом в сфере строительства. Рассказы опубликованы в журналах «Новый берег», «Нижний Новгород», «Волга», «Нева», «Юность», «Урал», «Дальний Восток», «Истоки», «Иван-да-Марья», «День литературы», «Литературная Россия», «Странник» и др., сетевых изданиях «ЛиTERRAтура», «Южный остров», «Камертон», «Парус» и др.
Победитель международного конкурса «Всемирный Пушкин» в номинации «Проза» (2017, 2018). Лауреат национальной премии «Русские рифмы», «Русское слово» в номинации «Лучший сборник рассказов» (2018). Один из победителей международного конкурса «Мост дружбы» (2018). Победитель конкурса-фестиваля «Хрустальный родник» в номинации «Проза» (2019). Лауреат премии «Брянская книга» в номинации «Дебют» (2018). Победитель конкурса журнала «Иван-да-Марья» (2019). Участник форума молодых литераторов в Калуге (2019). Победитель слета молодых литераторов в с. Большое Болдино в номинации «Проза» (2019). Член Союза писателей России. Живет в г. Брянске.



