понедельник, 19 октября 2026 г.

Светлана Войтко. День возвращения. Стихотворения

 

ДЕНЬ ВОЗВРАЩЕНИЯ


Стихотворения

Соленая весна

Я вожу ледяными пальцами
По засечкам застывшей памяти.
Как подачку прошу на паперти –
Солнца и тепла,
Но весна бела.

В камне главное обозначено,
Только к памяти шифр утраченный.
Мысли хаосом разлохмачены.
Жгучесть слез в глазах.
Разъедает страх.

Уничтожив код безысходности,
Я плету слова, их свободен стиль.
Нет у памяти срока годности.
Пусть затянет боль
Океана соль.

День возвращения

Мы вернемся в покинутый город –
Яркой осенью, звонкой весной –
Заболевшие дикой тоской,
Извлекая саднящий осколок.

Встретит холод, безжизненность, серость.
Не такой ожидая прием,
Молча память мы пьем за углом,
Проливая ее в повседневность,

Оживляя застывшее место,
Что хранит наши тени, следы,
Где повсюду живые цветы,
Где все радостно, чисто и честно.

Бьется города старое сердце.
Нас несет городской кровоток,
Общей памяти теплый поток.
Мы вернемся. Согреть и согреться.

Элли

Элли, зачем мы свернули с дороги
В чащу лесную, в сплошной бурелом?
Ужас сковал, в сердце спазмы тревоги.
Элли, скажи нам, куда мы идем?

Элли, а как же наш план по спасенью?
Смелость для льва, путь обратно в Канзас?
Что вдруг случилось с твоим настроеньем?
Что ты молчишь, игнорируешь нас?

Милая Элли, вернемся обратно?
Ты так бледна, изменилась в лице.
Мечутся тени, размытые пятна.
Каждая мысль в голове что свинец.

Элли хохочет заливисто, жутко.
Голосом хриплым бормочет друзьям:
«Разве не ясно, что все это шутка?
Города нет! Это ловкий обман».

Снег как надежда

По весне ветер старые листья метет –
Прошлогодние жухлые черновики.
Прожит год. Ощущение, что «незачет»:
Мы опять оказались в начале строки.

Понимая проклятие древних сполна:
Раз достались, чтоб жить, времена перемен, –
В тихом страхе гадаем, в чем наша вина,
Под защитою тщетной из мысленных стен.

Укрывает по-белому черное снег,
Оставляя надежду и мизерный шанс,
Что мы сможем унять свой безумия бег,
Что не станет макабром людской декаданс.

Черновик

Перечеркнуты страницы.
Манит новым чистота,
Где не проступили лица,
Только белизна листа.

Начать новый лист не сложно,
Почерк трудно изменить.
С оборота невозможно
Оборвать строк прошлых нить.

Иллюзорна перемена.
Гнется «мыслящий тростник».
Обновляясь, неизменно
Продолжает черновик.

День полнолуния

Клубок бесконечной нежности,
Стынущий на ветру.
Не виделись мы две вечности.
Кажется, я умру,
Когда мне тебя столетьями
Выпадет вновь искать.
Наполнена междометьями
Черновика тетрадь.
Заветный день полнолуния
Встречу, пароль храня.
Исколоты руки рунами.
Ты прочитай меня.


Об авторе: Светлана Войтко (SauVage) – поэт. Родилась в г.п. Зэльва Гродненской области Беларуси. Публиковалась в литературных журналах «Бийский Вестник», «Маладосць», «День литературы», «Без цензуры», «Северо-Муйские огни», «Невский альманах», «Метаморфозы», «Литерра Nova», поэтическом сборнике «Фонарь-2020». Победитель конкурса «Поэтический атлас – 2019» проекта «Международный фестиваль «Мгинские мосты», лауреат Международного литературного конкурса «Созвездие Духовности», дипломант Межрегионального литературного конкурса «Ты сердца не жалей, поэт». Живет в Минске, Беларусь.

пятница, 16 октября 2026 г.

Анна Пименова. После нее. Рассказ

 


ПОСЛЕ НЕЕ

Рассказ

Старуха умерла в апреле, а сейчас конец октября.
Апрель пел свои песни влюбленным, с той силой весны, когда уже очевидно, что зима не вернется. Влюбленным уже не нужно прятаться за воротниками пальто, в шали и шарфы. В те минуты, когда влюбленные счастливы до изнеможения, ее не стало среди живых.
Умерла в одиночестве. Некому было вызвать скорую помощь, некому плакать у гроба, некому справлять поминки. Соседи повздыхали, но решили, что так и правильнее. Зато своей смертью.
Не доставайся же ты никому, имущество недвижимое и движимое. Государству, пусть все государству, оно распределит. Половина осядет в карманах чиновников, еще четверть — на разных уровнях государственной машины останется, но четверть до малообеспеченных авось дойдет. Пусть порадуются детишки, инвалиды и старики.
Ожидание скорой наживы, уверенность в себе и в своих силах, быстрота принятия решений — вот необходимые качества, чтобы «чистить» квартиру. Мужики свое дело знают. Вышвыривают с балкона откуда-то взявшиеся у старухи барные стулья, со словами: «Мы же с тобой откроем, в конце концов, свой бар»? Вышвырнули с балкона огромную корзину грецких орехов. Орехи стали прогорклыми. Выбрасывают ненужные никому старческие тряпки, скорее уже тряпье.
За полтинник идут в ход книги, продаваемые через Авито. Собрания сочинений, на каждом из которых значилась цена около пяти советских рублей. То есть собрания сочинений не подорожали вовсе, а обесценились приблизительно в сто раз.
Я забрала единственную иллюстрированную толстую большую книгу «Памятники архитектуры Средней Азии». И еще везде валялись бумаги с неким открытым на ее имя ИП, что-то связанное с диабетом. А еще к мусоропроводу летела старая вязанка фотографий и писем. Но даже открывать их показалось в ту короткую минуту таким кощунством, преступлением перед ней, незнакомой мне старухой.
Муж так кричал о маразме сбора старья, и так стыдно было за нас за всех, что вот так у нас умирают никому не нужные старики. Стыдно, что я не знала ее при жизни, не приезжала к ней, не навещала, не слушала бесконечно одинаковых рассказов о прошлом, жалоб, переживаний о том, что всем нужна только ее квартира. Не видела этих старческих глаз и рук. И теперь только по отдельным штрихам могу воображать о ее жизни.
Старость… Плохое зрение. В очках вдевает нитку в игольное ушко, чувствует перепады давления, знает теперь, что печень расположена справа и как она ощущается, когда болит. Еще у нее несахарный диабет. Его диагностировали в 20 лет. Несахарный диабет, кроме неудобств в питании, может вызывать и бесплодие, и это ее случай.
С мужем они жили тихо и счастливо. Ей так хорошо было просыпаться в его объятиях. Он был такой мягкий и горячий. Под утро ему без конца было жарко, и он скидывал одеяло, а ее, сонную, обнимал и руками и ногами. Жили они так тихо, что муж не вынес этой тишины. Ездил все чаще к семейным друзьям, дарил подарки их крикунам, а потом и сам ушел к другой, которая родила ему одного за другим погодок. Видимо, ему было нелегко с ними, но он ей никогда не звонил. Наверно, новой жене бы это не понравилось, поэтому он не звонил.
Сказать, что она болезненно переживала развод, значит не сказать ничего. Боль не проходила вообще. Боль была подобна дикому зверю, который как-то особенно изощренно поедал ее. Не всю, и не умерщвляя сразу, как в дикой природе. Зверь поедал ее крохотными, микроскопическими кусочками и постоянно. Единственным перерывом был сон. Казалось, что зверь засыпает вместе с ней. И они отдыхают друг от друга. Она набирается сил, а зверь переваривает съеденное. И так по кругу, день ото дня.
— Слава Богу, — думала она потом, — что в этот период не потеряла работу.
На работе было живо, шумно. Коллектив общался по делу и нет, жужжали машины, трещали перфокарты. В рабочие дни, когда к ней подходили с разговорами и по работе сослуживцы, зверь, казалось, замирал, как бы оценивая силы, насколько опасен разговор для него. Но когда становилось ясно, что разговор ничего даже близко опасного для зверя не представляет, зверь опять брался за дело, а она слушала все рассеяннее, чувствуя боль. 
А каждые выходные зверь, казалось, уже готов был сожрать ее окончательно. Но каждые выходные он оттягивал это удовольствие до следующих. В доме ее, двухкомнатной квартире, стало совсем тихо. Не звонил даже телефон. Тишина сводила с ума. Особенно неприятной была мысль о том, что теперь другую женщину ее муж обнимает и руками и ногами, и одеяло скидывает с другой уже постели. О том, что он ест сегодня на завтрак у другой женщины. О том, какое у них настроение после сегодняшней ночи. О том, что делали они этой прошедшей ночью, пока она то усыпляла зверя, то просыпалась и в ужасе вспоминала о реальности.
Раз летом она окунулась в источник при Саввино-Сторожевском монастыре. По дороге назад она заснула и проснулась с ощущением, что зверь отодвинут немного, что появился зазор между ней и зверем ее боли.
Время шло, и она научилась увеличивать зазор. Она стала больше читать. Читала практически все выходные напролет. Покупала собрания сочинений классиков и современные книги. Платила от двух до пяти рублей за книгу. Хорошая зарплата программиста позволяла. Она, конечно, читала и раньше, в детстве, в отрочестве, в юности. Тогда все читали. Не было компов и планшетов. Не было обилия развлечений, и детских клубов не было.
Во двор ее в юности не тянуло. Сходила пару раз. Посмотрела на раскрасневшиеся лица одноклассниц, обжимавшихся со «своими» парнями, на парней, и у самой кровь в жилах заиграла и как-то ярче загорелся снег в свете фонарей от приближения того самого, ее дворового друга, точнее того мальчика, который мог бы им стать, но не стал. Ее пару раз гулять не пустила мать, а потом как-то само расхотелось. И она читала. Читала тогда, читала потом в последнем классе, читала в институте, читала, пока ждала мужа, если он уезжал к друзьям дарить подарки крикунам.
Но теперь она читала запоем. Не отрываясь по много часов подряд. Из глаз текли слезы, она моргала, вытирала их платочком, делала перерывы на поесть и в туалет. И читала снова. Корешки множились на полках, а мудрость и сила жизни — в ее голове. И, главное, ее главный враг, ее боль хоть как-то стихала.
Несколько раз она ходила в храм около дома, в конце девяностых многие приходили к вере. Она тоже пыталась найти в этом что-то для себя. Но это был именно поиск для себя, а не Бога как высшей инстанции. Это не был путь к Богу, это был путь для себя. И он оказался тупиковым. Она не понимала песнопений и понимать не хотела. Она хотела быстрой панацеи от всех тягот. Батюшка рекомендовал ей взять ребенка из детского дома. Она уже ничего сама не хотела. А послушания безропотного не было.
Во время жизни с мужем брать ребенка из детдома она не хотела. Когда она сама была ребенком, соседка взяла девочку из детдома, девочка была маленькая, пухленькая, голубоглазая, милая такая, симпампулечка. Это было сначала, потом она стала превращаться в рыжую бестию, гуляла напропалую, пила, спала с ребятами. А соседка была директором воскресной школы, преподавала закон Божий. И ей, соседке, да и окружающим, было так стыдно, стыдно. Соседка промучилась двадцать пять лет, а потом отвечала просто, что плохая наследственность взяла вверх.
Поэтому ребенка из детского дома она брать не хотела.
— Ничего, ничего, — успокаивала она себя, — будет и на нашей улице праздник, пусть и без детского смеха. У меня нет детей, но это же не преступление. По сути, даже не беда. Я тихо живу, не делаю других людей несчастными, счастливыми не делаю тоже. Но все это зависит не от меня, не от меня.
Муж ушел. А она осталась. И всю еще такую долгую жизнь она вспоминала и помнила его, его прикосновения, его любовь.
Вот их свадьба. У нее белое платье прямого фасона. Он в костюме. Счастье от того, что сбылись мечты о семье. Что сумрак бытия не смог поглотить радость жизни, что они женятся. Он прижимает ее к себе и улыбается во весь рот, как мальчишка. Она щурится на солнце и улыбается загадочно, ровно так, как любит ее он.
Вот их первая встреча. Они так долго глядели друг другу в глаза, то чуть прищурившись от улыбки, то прямо и серьезно, как бы говоря: «Я взрослый человек, и вижу, вы тоже», то опять едва заметно улыбаясь.
Он был режиссером, мало кому известным, и фотографом, чуть более успешным. Шел тысяча девятьсот семидесятый год. А в следующем 1971 году они вместе ездили в его командировку и ее отпуск, делать фотографии для иллюстрированной книги «Памятники архитектуры Средней Азии». Стоял апрель. Вечерами тени от деревьев падали на стену бокового фасада Медресе Кукельдаш и были длиннее дневных, а люди в Бухаре ходили, по советскому обыкновению, в рубашках.
Целыми днями они фотографировали. Он показывал ей ракурсы, находки, советовался. Она хвалила, но не перехваливала, она была в восторге от этого знойного мира, от высокого синего-синего неба, без единого облака, от постоянного солнца.
Больше и чаще в кадре появлялись местные жители в своих ярких одеждах, сотканных орнаментом алых, темно-синих и белоснежных цветов. Цветов их неба, их крови и их правды. Мужчины всегда смотрели в кадр, прямо и сурово. Женщины куда-то вдаль, направо, налево, из-под руки, но никогда в кадр.
Он фотографировал и ее. Вот она интеллигентно присела на ступени портала мавзолея Тумман-ака в Самарканде. На ней короткие шорты, белая футболка и белые кожаные босоножки. Она уже порядком загорела, и волосы на постоянном солнце стали еще белее. Короткая стрижка, темные очки, часы, рука у подбородка и теплый камень Самарканда. А вот полдень. Она купила на местном базаре красное платье с совсем мелким синим орнаментом и синюю, в цвет, кофту. Солнце так жарит, что на плечи накинута эта шерстяная синяя кофта, она смотрит вдаль и вспоминает свои машины и перфокарты, своих сослуживцев; и спина ее сутулится. А солнце жарит уже полтысячи лет бирюзовые купола и белый орнамент и синь арабской вязи, такой же непонятной и безликой, как и бог арабов. 
А после были такие же жаркие ночи. Ночи, когда тела, прогретые за день и не привыкшие к такому температурному режиму, со всей страстью возможной и невозможной отдавали друг другу избытки тепла и любви.
Сладостью отдавало любое прикосновение. Миллиарды, триллионы клеток ее организма, все ее существо перемещалось в кожу, и кожа принимала его прикосновения, кожа вдыхала давно забытый аромат любви, кожа жила, наслаждалась и не могла насладиться и знала, что все это так недолговечно.
Она отключала голову по временам, но как раз тогда голова включалась с утроенной силой. А по временам голова и вправду отключалась сама. Она уплывала очень далеко. Ей ничего не казалось и ничего не существовало. А потом она возникала, и плыла, как обожженное за день тело с высокой температурой, по совсем узкой речке вдоль зарослей ивняка и осоки, каких-то простых трав средней полосы, а вода в этой реке была холодная-холодная, видимо, октябрь. И так темно.
Темная вода реки и тяжелые занавеси гостиницы прячут свет ровно настолько, что нет ни времени, ни пространства, и только теперь возникло горячее тело и холодная среднерусская река, или это холод белоснежной холщовой казенной простыни? Или все это превратится в сон, так скоро. Как скоро? И во что превратится сон?
А сон ни во что не превратился. Превратился в двух мужиков, хорошо, что не таджиков. Хотя, возможно, таджики не были бы столь бесцеремонны на этих похоронах, единственных похоронах ее жизни.


Об авторе: Анна Пименова – поэт, прозаик. Родилась в 1979 году в Москве. Окончила психологический факультет МГУ им. Ломоносова и Высшие литературные курсы Литературного института им. Горького. Публиковалась в журналах «Новый мир», «Нева», на портале «Полутона». Живет в Москве.

вторник, 29 сентября 2026 г.

Виктор Гофман. Осталось мало дней. Стихотворения

 


Виктор ГОФМАН

ОСТАЛОСЬ МАЛО ДНЕЙ

Стихотворения

Прибой

Гарри Гордону

Ветер с моря,
и губы в шелковице,
и одесских акаций стручки,
и со скал замечательно ловятся
на креветки большие бычки.

Через годы угрюмые, грузные
Снова вижу, как чайки летят,
Как початки несут кукурузные
И «Горячая пшенка!» кричат.

Отдаленные классы начальные,
Окрыленный простор голубой,
И гудки пароходные дальние,
И в ликующих искрах прибой!

Вы, как прежде, меня увлекаете,
Набегая, плеща сквозь года,
Воскресая в слабеющей памяти,
Чтоб исчезнуть, уже навсегда.

* * *

И.А.

Все волновало: голос, и походка,
И сдержанный ее, угрюмый пыл.
Конечно, дурочка, конечно, сумасбродка.
А мне-то что – ведь я ее любил!

Мне не забыть полета этих линий,
Густых волос, спустившихся к ногам ...
Недаром вновь, как ветер над пустыней,
Я несся к ней – к Азовским берегам.

Но был октябрь… Меня уже не ждали.
И с моря дуло пасмурно и зло.
С холодной пеной волны рокотали,
И по песку какой-то сор несло.

А все-таки она была такою
И навсегда останется такой:
Под майским ветром, под моей рукою
Немногословной, вздорной, молодой.

Март

Б.П.

Осталось мало дней.
И ветер за калиткой
Пронзительно зовет в забытые края.
Клади, вооружась иголкою и ниткой,
На музыку стежки и звенья бытия.

Шарманку заводи своих перечислений
В попытке все связать – от свечки до светил;
Так некогда Творец разрозненность явлений
Направил волей вдаль и замыслом пронзил.

Вновь ранняя весна разлила воздух влажный,
И оседает снег, чернея у дорог;
Так остро жизни жаль, и жалок сор бумажный,
И хочется бежать куда-то за порог.

Какой-то дальний свет трепещет занавеской,
И хвоей дышит в дом, и тянет все сильней
Туда, где теплый дождь стучится в окна детской,
И слушать этот шум осталось мало дней.

У памятника

Под нависшим, беспробудным небом
С горестно поникшей головой,
Заметаемый декабрьским снегом,
Ты сидишь над праздничной Москвой.

Снег ложится на худые плечи.
Тяжело в забвенье замерзать.
Мне тебя укрыть сегодня нечем,
Не утешить, слова не сказать.

Мир проходит – делает покупки,
Приминает тающий снежок,
Толчет души, как алхимик в ступке,
И меня стирает в порошок.

Мне еще бежать по магазинам,
Темный дух заботою терзать,
В смрадном выживании крысином
Десять раз из гроба выползать.

Через век в бессилии усталом
Посмотреть на город тяжело,
С головой накрыться одеялом
От друзей, от мира, от всего.

* * *

Как зверек недогадливый, бился
В милосердных ладонях твоих,
А потом слепоте удивился,
Изнемог, присмирел и затих.

Мне теперь хорошо одному
Наблюдать, как плывут полустанки, –
Прислонившись к окошку в ушанке,
Улыбаясь не зная чему.


Об авторе: Гофман Виктор — поэт, переводчик. Родился 20 июля 1950 г. в Одессе в семье военного лётчика и писателя Генриха Гофмана (1922–1995). В 1977 году окончил Литературный институт. Работал помощником оператора на студии «Центрнаучфильм», в многотиражной газете Второго Московского часового завода. Печатался как поэт с 1968 года: журнал «НС». Автор восьми стихотворных книг. Публиковал стихи в журналах «Юность», «Знамя», «Prosōdia». Член СП СССР (1985), СП Москвы. 30 октября 2015 года был найден убитым в своей московской квартире на Малой Грузинской улице.
14 января 2016 года в СМИ появилась информация о том, что личность убийцы Виктора Гофмана была установлена, и им оказался 38-летний безработный Л. Саакян.

Виктория Сенькина. Я улетаю завтра. Стихотворения



Виктория СЕНЬКИНА

Я УЛЕТАЮ ЗАВТРА

Стихотворения

***

Приснилось мне, что я твой верный зверь
И сплю в ногах на бархатной подушке,
И ты уходишь, закрываешь дверь,
Я за тобой, ты говоришь: «Не нужно».
Когда шаги растают в тишине,
Я подкрадусь к двери на мягких лапах,
И в утешение остался мне
Твоих перчаток черных милый запах.
А после в дом ты приведешь ее
С холодной кожей, яркими губами.
Ее духи мне отобьют чутье.
Она теперь все время будет с нами.
За эту ревность ты меня прости,
Ты должен знать, я не могу иначе,
Я не хочу на брюхе к ней ползти
И молча принимать ее подачки.
И ты меня отпустишь летним днем,
Я не сужу, тебе ведь тоже больно.
Ты совершил предательство невольно,
Или сознательно, но дело ведь не в том.
Ты стал чужим. Ты, близкий и родной…
Я ухожу неслышными шагами.
И мой надсадный, хриплый, страшный вой
Лишь ветер разнесет над пустырями.

***

Как жаль, что нельзя тебя просто обнять,
Вдавить свои пальцы до хруста в плечи.
Смотрю на тебя опять и опять.
Похоже, что время уже не излечит.
Как жаль, что нельзя клок одежды твоей
Хранить, как сокровище, в тайнике,
Я с каждой секундой люблю сильней,
Гляжу на тебя, ток бежит по руке,
И дальше, до самого мозга, вглубь.
Срывом нервных волокон грозя.
«Люблю! – из моих искривленных губ, –
Люблю…» А коснуться тебя нельзя…

***

На дальней улице гроза,
Озоном пахнет остро, пряно.
И обожженные глаза
Взглянули на меня с экрана.
И с этой болью боль моя
Слилась созвучно воедино.
Почти не замечаю я,
Как открываются глубины.
Так зримо выхватит огонь
На миг из тьмы фрагмент картины,
И линий жизни на ладонь
Ложится путь простой и длинный.
А за окошком встала ночь
И не спеша часы считает.
Я не могу ничем помочь
Тем, кто сейчас вдали страдает.
Мое участье ни к чему.
Не станет легче или проще.
Я ощущаю эту тьму,
Такую мягкую на ощупь…
И время замедляет ход,
Тьма скрадывает силуэты.
И кажется, весь мир живет
Лишь ожиданием рассвета.

***

Исчезну я, и тень моя заплачет,
И будет тихим голосом читать
Стихи мои над ящиком из дерева.
Я слишком много думаю о смерти,
Ее с шумящей жизнью сочетать
Я не смогу. О, если б я поверила
Словам весомым. Многие твердят,
Что вечностью разбавлены столетья,
Что мы в садах Отца всего лишь дети,
С улыбками глядящие назад,
На шар Земли в зелено-синей дымке,
Где медом пахнет ветерок с лугов.
Мои слова, движенья и ужимки,
Растаяв, примут контур облаков,
Но… Я боюсь внезапно ошибиться.
Кто станет другом, суть мою храня?
Моих кошмаров черные глазницы
Почти все время смотрят на меня.
Стих, как зверька, я отпугну на волю
И вслед не закричу ему: «Постой!»,
А боль, смирясь с навязанной ей ролью,
Вдруг станет медицинскою сестрой.
Игла шприца вопьется в вену жадно.
Все это было. Было наяву.
Но на земле, где жарко и прохладно,
Я все еще живу. Живу. Живу!

***

Не зови меня. Я улетаю завтра,
Мой маршрут знает только ветер.
Утром съем самый вкусный завтрак
Далеко-далеко, не на этой планете.
Улетаю завтра. Взяла билеты,
И меня удерживать ты не вправе.
Расцветают краски иных рассветов.
Эндор, Корусант или, может, Явин.
А ты кричишь и скандалишь просто,
А ты говоришь мне вполне серьезно:
«Вика, кому ты оставишь постер?
На планете Хот так сильны морозы».
Посмотрю и вернусь, что же может быть проще?
И не надо об пол любимым блюдцем.
Понимаешь, я скоро смогу прикоснуться
К живой легенде, теплой на ощупь.


Об авторе: Виктория Сенькина (1984-2022) – поэт. Родилась в Омске в 1984 году. Писала стихи с 1999 года. Лауреат детско-юношеского фестиваля «Белая береза» (2001 г.), дипломант окружного литературного конкурса «Открой миру свои таланты» (2002 г). Лауреат поощрительной областной молодежной литературной премии им. Ф.М.Достоевского (2010 г.), номинант всероссийского конкурса «Филантроп» (2010 г.), публиковалась в коллективных сборниках: «На первом дыхании», «Мое имя», в альманахах «Точка зрения», «Складчина», «Тарские ворота», журналах «Виктория» и «Пилигрим». Автор книг «Сны, как улыбка весны» (2004 г.), «На темной стороне звезды» (2010 г.), «Я создаю свою мечту» (2014 г.). За сборник стихов «Я создаю свою мечту» в 2014 г. Виктория была удостоена областной литературной премии им.Ф.М.Достоевского.


Николай Кузнецов. Пора обретения. Стихотворения


Николай КУЗНЕЦОВ

ПОРА ОБРЕТЕНИЯ

Стихотворения

Пора обретения

Август месяц. И схлынуло лето. Начало уборки,
И уже запорхали прохладные крылья ветров.
И теплом горьковатым, похожим на запах махорки,
Потянуло от первых предосенних уютных костров.

Наступила пора подведенья природою первых итогов:
Масляничная прелесть маслят, коренастая крепость груздей.
И пшеничная выпечка свежего хлебного стога
Нос щекочет и будит
звериную память ноздрей.

И пора обрастания мясом костей костяники,
В темном небе растущей крупной ягоды звезд,
Нависающих так –
только руку чуть-чуть протяните –
И сорвете созвездия сизую спелую гроздь.

Наступает пора, исполняется срок, приближается время:
Скоро птице отлетной становить молодежь на крыло,
И желанье растет молодое – опять ногу в стремя –
И над степью парить на распластанной лошади влет.

Да, пора обретенья надежды и веры, и смысла
Жизни нашей, что раньше казалась пустой,
Как скорлупка яйца, из которого с треском и писком –
Будто лопнула почка – вылезает птенец золотой.

Пастуший терпеливый долгий труд

О ты, терпение мое,
родное, верное мое.
Поль Элюар


И никого вокруг. Лишь глушь да стадо,
да ветра свист, переходящий в вой,
да уток кем-то спугнутая стая,
свистя, проносится над головой.

И снег идет, дождем перемежаясь,
и под копытом всхлипывает грязь.
А ты сидишь, нутром в комок сжимаясь
и деревом под ветром наклонясь.

А время замедляет бег мгновений,
идут дожди томительных минут.
И чем-то так похож на вдохновенье
пастуший терпеливый долгий труд.

А человек лишь изредка вздыхает:
мол, мало проку от дождевика,
мол, кнут и плащ водою набухают,
как вымя от парного молока.

А человек вздыхает по привычке,
и ищет онемевшая рука
за пазухой, в укромном месте, спички,
чтоб высечь теплый трепет огонька.

И затянуться дымом сигареты,
пока она еще почти суха.
О нетерпеливые поэты,
когда бы вам терпенье пастуха!

* * *

Скажу, быть может, повторясь, –
другим наука:
я в жизни часто падал в грязь
и падал духом.

Как часто в слабости людской
удостоверясь,
я выходил вдвоем с тоской
за двери.

Я сам был слабый человек,
а жизнь – морозной.
Я выходил и падал в снег,
и видел – звезды.


Об авторе: Кузнецов Николай (1939–2020) – поэт. Родился в деревне Медвежья Грива Нижнеомского района Омской области. Окончил Омский пединститут. В течение восьми лет работал пастухом. Печатался в журнале «Сибирские огни», альманахе «Складчина», коллективных сборниках. Работал главным редактором издательства ОмГПУ. Автор ряда поэтических сборников. Член Союза российских писателей. Лауреат областной литературной премии им Л. Н. Мартынова.

воскресенье, 27 сентября 2026 г.

Павел Автоменко-Прайс. Аскетика чувств. Рецензия на книгу С.К.К. "Монах слёз"



АСКЕТИКА ЧУВСТВ

Рецензия на книгу С.К.К. "Монах слёз" (2023)

«Монах слёз» — это дебютная поэтическая книга С.К.К. (Сергея Кудрина), но, само собой, это далеко не работа дебютанта: Сергей занимался поэзией еще задолго до нее, да и составлялась она, судя по тексту, около пяти лет. Книга сразу позиционируется как результат пятилетнего опыта рецепции и реформирования мировых поэтических форм для русскоязычной традиции.
Мне же как поэту и как читателю прежде всего всегда хочется искать в любых работах некую искренность, надрыв и травматичность и отыскать способ, которым автор сублимирует собственную рефлексию, потому что для меня лично это один из самых важных моментов в размышлении о современной поэзии, во многом сдвинувшейся от прямых высказываний и социально-политического контекста.
Композиционно сборник напоминает мне сборку разных тематических циклов, почти все из которых вызвали ту или иную долю интереса и по большей части смогли отразить поэтику автора в своей полноте (а это для книги задача не менее важная). Сами разделы посвящены будто бы разным аспектам образа лирического героя. Первый раздел «Мост на две трети» удачно задает тон книге: это (условно) мир незавершенных конструкций, зыбких состояний и своеобразных природных аномалий, а название (намеренно или нет) становится метафорой всей поэтики С.К.К.
Сам текст здесь находится в состоянии эдакой незавершенности, «недостроенности», что подчеркивается графическим оформлением (многократные повторения псевдонима в разделах, работа со шрифтами и визуалом, отзеркаливание строчек), которое само по себе подчеркивает еще один момент в его поэтике — вот эта работа с графикой будет появляться и в дальнейших книгах автора. Где-то эти приемы выполняют функцию самого оформления, а где-то скорее нужны для подчеркивания высказывания и создания глитч-атмосферы (по крайней мере, я могу ее тут ощутить), так как и технологический процесс, очевидно, Сергею небезразличен.
Такие приемы (отсылающие к традиции русского авангарда и конкретной поэзии) выполняют несколько задач. Во-первых, это графическая репрезентация состояния «расщепленного Я», о котором герой говорит вербально: «расщепленное Я так ходит по своим пятам». Во-вторых, способ радикального остранения, принуждающий читателя к замедленному чтению, к «легализации читательской заминки», как точно подмечает в послесловии В. Бекмеметьев.
Одна из ключевых особенностей сборника — сам жанровый плюрализм автора. С.К.К. работает в широком диапазоне: от моностихов и хайку, напоминающих о традиции имажизма и дзэн-буддийской созерцательности, до больших по размеру стихотворений в прозе, поэзии списка избранных и верлибров.
Верлибры С.К.К. лишены традиционной метрики, но обладают при этом внутренней ритмикой, построенной на синтаксическом параллелизме, анафорах и графическом выделении строк. Автор намеренно избегает красивых образов, предпочитая «речевой реализм». Как точно подмечено в предисловии, образность заменена на интонацию.
Например, в цикле «Горизонтальные знаки вопросов» социальная критика выражена через сухой, протокольный перечень:

На поляне сверкают отходы.
Мешки из-под картофеля,
В них — шифер кусками.

Танхаусы неподалеку
Завалены рухлядью.

Повинных не сыскать.

Здесь экологическая тема (тоже один из лейтмотивов сборника) лишается лозунгов и пафоса, обнажая холодное существование человека среди созданных им же руин. Этот прием работает и в других стихотворениях; возможно, именно это и есть тот самый «речевой реализм», хотя признаюсь, что мне до сих пор трудно определить, что это такое. Грубо говоря, я чувствую, что под этим подразумевается, и вижу это на протяжении всего сборника, но у меня не получается четко сформировать какие-либо (назовем это так) его постулаты и объяснить, чем он является на деле.
Может быть, это и не нужно, ведь мне нравится прежде всего сама загадочность этой книги и то, как автор умеет с этим работать. Предисловие и послесловие здесь так же играют свою роль, но все же за ними читатели видят достаточно холодную, аскетическую (отсюда и название), отрешенную, но парадоксально очень чувствительную ко всему внешнему и более чем рефлексивную поэзию.
Еще одним ключевым вопросом сборника мне кажется составление лирического субъекта. Это не классический лирический герой, а скорее «перформативная сборка», как это принято в постконцептуализме. Герой С.К.К. — «парнишка из Пермишки», философ по образованию, оказавшийся на обочине Петербурга, испытывающий несоответствие между внутренней сложностью и внешней социальной неуспешностью.
Автор намеренно маркирует его топонимами (Пермь — Петербург), субкультурными кодами (хиппи, панки, эмо, зуммеры) и, что наиболее важно, это отражено лексически. В тексте широко используется «словарь замкадовой терминологии» (выражение Бекмеметьева): «чирик», «хахали», «бухлишко», «сотик», «самик». Эта лексика выполняет двойную функцию. С одной стороны, она демонстрирует травматический разрыв между высоким философским дискурсом (герой изучал Хайдеггера) и низкой бытовой реальностью. С другой — она служит инструментом гуманизации, «эгалитарности» (как пишет Бекмеметьев): через просторечие мир вещей и низовой культуры обретает здесь голос.
Сюда подходит упомянутая фраза из цикла «НЭЦКЭ»:

«Клоп постельный паразитирует, в том числе, на образовательной печатной продукции. Так он стремится уберечь человека от многознания».

Здесь слегка комичный образ служит метафорой состояния культуры здесь и сейчас, в которой потребление знания оказывается симулякром, а настоящая рефлексия почти вытесняется.
При этом всем в сборнике много самоиронии. Герой часто подшучивает над собой, отмечает свою «лирическую неудачливость», называет себя «жалким грубияном», «колючим шутником», но в этом самоуничижении проглядывается и что-то трагическое:

Она бахвалилась стихотворением:
«ГДЕ ЁЖ?»
(замечание: это не стих!)

или

Ты впахивал покруче, чем Эрнест Хемингуэй.

или, например, следующее за ним:

Я еле выжил после лирической операции.

Иногда же ирония переходит в нечто подобное:

Я колючий шутник, что не умеет острить. Заунывный музыкант, не сыгравший ни ноты.

Эта прямая отсылка к формуле «невыносимое рыдание сквозь дикий хохот» словно фиксирует принадлежность автора к традиции русской «исповедальной» лирики, пропущенной как бы через фильтр нынешних веяний в поэзии.
Возможно, вся концепция сборки героя раскрывается в финальной части «Олдиночество», где герой, пережив череду предательств, приходит к стоическому принятию себя:

«Я не из тех, кто жалеет о содеянном — поклонник настояще-будущего».

Герой и автор фактически учатся понемногу принимать себя и превращать травмирующий опыт в действительно живую во всех смыслах поэзию.
Несмотря на некоторые заминки при чтении и моменты, где я чувствовал какую-то усталость от этих стихотворений, можно сказать наверняка, что это максимально выверенный дебют. Хотя опять же, стоит ли его так называть? Эта книга уже во многом сформированного и уверенного в своей поэтике автора, который понимает, какие цели он хочет достичь своей поэзией, для чего и почему он пишет.
Так что, может быть, и не нужен тут подробный перечень удач и находок, не нужна никакая рецензия: читатель вполне сам поймет, что это, как минимум, хороший сборник. Нужно просто сказать: вот книга, которая не стыдится своей чувствительности, но и не выставляет ее напоказ.
Думаю, именно это мне и хотелось сказать в первую очередь.


Об авторе: Павел Автоменко-Прайс — поэт, переводчик, редактор и искусствовед. Родился в 2001 году в Перми. Редактор отдела переводов в альманахе «ХИЖА». Ведет канал с зарубежной поэзией «Дети переводной поэзии» и канал с молодой поэзией «Сегодня я читаю стихи». Стихотворения и переводы публиковались в журналах, на порталах и в зинах: «журнал на коленке», «полутона», «Вещь», «Русский Пионер», «Легенда» и др. Стихотворения переводились на английский и французский языки. Живет в Перми.

пятница, 25 сентября 2026 г.

София Максимычева. У дракона хрустящие косточки. Стихотворения

 

У ДРАКОНА ХРУСТЯЩИЕ КОСТОЧКИ

Стихотворения

Кузнечик мой

Кузнечик мой, горластая душа,
пиликалка уставшего заката,
на остром языке карандаша
твои слова о том, что виновата

постылая шершавая парча
с вкраплениями нитей золотистых.
Поскрипывая, плечи облачат
в сюртук бумажный, а опавший листик,

скорей всего, увязнет меж мостков
в расщелинах сыреющего света,
чьи дудочки из полых тростников
завоют в голос об авторитетах.

Но мы с тобой не впишемся в контекст
чужих законов, брошенных небрежно!
Кузнечик мой, ты прежде – человек,
и только после – белая одежда.

Похолодало, время зим

Похолодало, время – зим
и уходящих без расплаты,
пьянящий дух неразличим
виновных и не виноватых.

Среди отчетливых дерев
мерцает узкий свет фонарный.
О, как ничтожен близкий грех,
дающий шанс любить без права!

И пусть уже не возвратить
жен юных, верующих слову,
зиме навряд ли вразумить
всех исступленных и готовых

молиться яростно листве,
отдав любви на откуп стужу...
Где каждый час благословен
бежавших из домов наружу,

за стены каменных основ:
мирского, частного, земного.
Монах читает часослов
за неимением иного

мировоззрения во тьме
и долгой ночи непорочной,
что надо так любить суметь
в час предзакатный внеурочный.

У дракона хрустящие косточки

У дракона хрустящие косточки
и блестящий огонь в волосах.
Есть порталы для доступа воздуха,
только их не отыщешь впотьмах.

Наколдуйте мне снега, пожалуйста,
бросьте сахар в заздравный стакан,
предстоит мне добраться до августа
через множество станций и стран.

Не запомнив названия строгие,
пересечь привокзальную речь.
Снега нет, говорят:
– Экология!
Снег сошел и уже не разжечь.

Только в горле першит по-осеннему,
словно эта погода навек;
или терпит свое поражение,
растерявшись у касс, человек.

Так и будет стоять неприкаянным
посреди говорливой толпы,
где припаяны намертво гаечки
и дымят паровозные лбы.

Собака воет

Собака воет, открыты окна,
пейзаж унылый, старуха-осень.
Зовет с усердием: – Хватит мокнуть,
слюна стекает с небесных десен.

Патлатый хиппи ерошит листья,
«орет на полную» Дженис Джоплин;
легальный ветер с ухмылкой лисьей
в карманах шарит, но ты все пропил.

А что осталось, на паперть бросил,
ножами резать – куда как проще!
Оскал у холода явно песий,
и под ногами земля на ощупь.

Кто коней ведет ко мне напиться

Кто коней ведет ко мне напиться,
кто в котомках тащит лебеду.
Может быть дурехою сторицей
с ведрами пустыми поутру?
Вглядываюсь в черноту колодца
и кричу гортанно в пустоту:
– Дайте мне воды напиться с донца,
выжечь, успокоить немоту.
Наполняю ведра, с коромыслом
кое-как надетым тороплюсь.
Давит горло, в небо рвется птица,
мне б ее не выпустить, боюсь!
Дивная, диковинная птица
с жарким опереньем на юру...
Пьет она из слов медвяных ситцы,
а когда напьется – я умру.


Об авторе: София Максимычева – поэт. Родилась в 1964 году в Ярославле. В детстве занималась хоровым пением, посещала художественную школу, бальные танцы, библиотеки и читальные залы. Опубликовала рассказ в журнале «Юный натуралист». Училась в техническом вузе. Работала в государственных учреждениях, освоила бухгалтерское дело, была звукооператором на радио, вела свой бизнес. Публиковалась в журналах и альманахах «Великороссъ», «Ликбез», «45-я параллель», «Белый мамонт», «Топос», «День и ночь», «Луч», «Нижний Новгород», «Эмигрантская лира», «Дальний Восток», «Казань», «Истоки», «Сибирский Парнас», «Литературный оверлок», «Ковчег», «Перископ», «Журнал ПОэтов», «Чаша круговая», «Рукопись», «Южная звезда», «Приокские зори», «Бельские просторы», «Ренессанс» (Киев), «Менестрель». Финалист конкурса «Рыбье царство» (журнал «День и ночь»). Шорт-листер конкурса «60 плюс» (журнал «Москва»). Дипломант литературного конкурса имени М. М. Пришвина «Хранители Природы». Шорт-лист Всероссийского литературного конкурса к 200-летию И. С. Тургенева «Родине поклонитесь». Финалист международного поэтического конкурса «Эмигрантская лира — 2018» (2 место). Финалист VI Международного поэтического конкурса «45-й калибр» (2018). Шорт-лист Всероссийского литературного конкурса имени Г. Каменева «Хижицы–2018». Шорт-лист VI поэтического турнира имени Игоря Царева «ПТИЦА–2018». Живет в Ярославле.

Игорь Федоровский. Неизлечимое детство. Стихотворения

  Игорь ФЕДОРОВСКИЙ НЕИЗЛЕЧИМОЕ ДЕТСТВО Стихотворения НЕИЗЛЕЧИМОЕ ДЕТСТВО Папа приехал! А что умирать, не сказали. Он просто вошёл, как всег...