среда, 23 сентября 2026 г.

Ирина Кабачкова. Не летать бесполезно. Стихотворения

 

НЕ ЛЕТАТЬ БЕСПОЛЕЗНО

Стихотворения

БЕЛЯЕВ

И окровавлены кусты
Неспешно зреющей рябины.
А. Ахматова

Гортанней солдатских сапог морозная поступь.
Серого безнадежнее снежная бездна.
Пальцы, как четки, перебирают край простыни:
летать поздно – не летать бесполезно,
прозревать сквозь острые ключицы сада
океаны света, если солнце сломалось.
Давай просто посидим рядом. –
Пыталась понять – не понимала:
как в голодную военную мреть
распада осмысленного на доли
приходит ангел
к не умеющему умереть
Доуэлю?

Приходит, на вешалке оставляет черные крылья.
Говорит:
– Перистые, кучевые – погуляем?
Где бы мы ни были, как бы ни жили,
всегда есть свет!
Давай, – говорит Беляев.
Снимает корсет, с обрыва прыгает в гиацинтовую воду. –
Раскрываются жабры, другое дыхание.
А бедное тело –
при стечении лопочущего народу –
выбрасывает из розового и золотого на камни,
покрытые скамейками с листвой лимонной,
вчерашними газетами,
ревущими немо.
Взмахиваешь руками –
и миллионы
людей открывают в себе небо.
Рассматривают принесенные тобой жемчужины.
Засыпают братскую могилу порошей.
А мать в окошко зовет ужинать.
– Иди же, мой маленький,
мой хороший! –
Отвязываешь от аорты
Земли голубой шар. –
В город входят войска,
всматриваются в лица детей автоматчики. –
Шаркает сбившая ноги душа
не разучившегося мечтать мальчика,
слетает на пруд кленовым листом.
На краю простыни негромко постреливают.
Но Доуэля не может остановить ничто.
Доуэль вне притяжения, вне времени.


БОЖЬЕГО ЗВЕРЯ, ГОСПОДНЯ ВОЛКА

Несется на него по снегам под месяцем
великий волк, небывалый, глаза огонь.
И. Бунин

Жертвенным агнцем всегда оказываешься ты сам.
Не волчок за бочок, не лиса за леса...
Через много лет после осени
просыпаешься от толчка –
и в лицо впиваются два горящих зрачка.
Хочется выть. –
Встаешь, наливаешь чего-нибудь выпить.
Он все видит. Ты – маленький.
Бьется луна, как вымпел.
Застревает среди бровей прокуренных, облаков...
Лай собак вдалеке накрывает тоска волков.
И опять стынет осень в крике:
жарко горящий куст,
страшно встретить бога в тебе или искус
в ожидании, что клюет ежедневно печень.
Твой порыв остается неопредмечен
даже золотом и янтарем поры.
Дни несут на костры.
Ты, конечно, уедешь. –
Спросит: «Семестр пропустишь?»
Из морщин можно выткать ковер. Корпускул,
павших ангелов шорохи, желудей?
Никогда, ни за чем, ни за что, нигде
ты встаешь по ночам послушать: дышит?
В полых венах стучатся дожди, по крыше,
не до нас – не до вас – не через тысячу лет
принимая ответ.
В третий раз и в четвертый Рим
говорит: мы все догорим.
Говорит прям в сухую от страха траву: время сеять.
А не зреть, не кричать «живу!» Нам до сена
тоже недалеко.
Мчит состав в молоко. В лимб.
Ни Моисей, ни доктор
не подскажут. Рассыпал сентябрь оптом
неприятностей ворох, листву, злую морось.
Ты к рассвету Пилат. Тщательно руки моешь…
Вместо завтрака видишь – лицо живое.
Пропадают билеты, отпуск на море.
Только ложечку за дед-мороза и за меня.
Не понять?
Выраженье лица выносить за двери, утку.
Поднимаешь мысленно руку, ловя попутку,
чтобы ветер путался в пьяных звуках, травах и волосах.
Снова три на часах.
Снова темень. Не знаю, день ли, ночь ли?
Мать любая всегда остается дочкой.
Оболочки рвутся, связи, бусы, бинты.
Ты не можешь уехать. Можешь уехать ты.
Крики поезда пронимают
до самых жадных жил, до извилин.
За гардиной сияет река автомобилей.
Все б любили, раз так легко. Но любовь – это жертва.
Бог привык к сарказму, метафорам, жестам. –
И рябины горят.
И клены горят в ряд.

И горящие со мной говорят.


Об авторе: Ирина Кабачкова – поэт, филолог. Автор двух книг стихов, печаталась в различных изданиях, альманахах. Победитель конкурсов поэзии им. Рождественского, «Мой Сочи» (дважды). Полуфиналист «Золото русской литературы» (на финал не поехала), специальный приз клуба поэтов в кубке поэтов, шорт- и лонг-листы многих поэтических конкурсов («45-я Параллель», «Интерра», Волошинский и др.). Судья ряда поэтических конкурсов (таких, как «Перископ»), глава литературной лаборатории «Слово» в Сочи.

вторник, 22 сентября 2026 г.

Алина Лацинник. Печальный Твой каприз. Переводы из Натана Альтермана

 



Натан АЛЬТЕРМАН

ПЕЧАЛЬНЫЙ ТВОЙ КАПРИЗ

Стихотворения

Перевод с иврита Алины Лацинник

Натан Альтерман (1910 — 1970) — израильский поэт, драматург, журналист и переводчик. Родился в Варшаве. Во время Первой мировой войны семья Альтерманов переехала в Россию, в 1917 году Ицхак Альтерман открыл в Москве еврейские педагогические курсы (недалеко от Яузского моста). Революционные события заставили семью Альтерманов переехать в 1919 году в Киев, а вскоре в Кишинев. В 1925 году Альтерманы переезжают в Палестину, в город Тель-Авив. Несколько лет Натан учился в Сорбонне, затем отучился на агронома в сельскохозяйственном институте во Франции в городе Нанси. В 1932 году вернулся в Тель-Авив.
Первое стихотворение Альтермана было опубликовано в 1931 году. Натан Альтерман вступил в группу поэтов-модернистов во главе с Авраамом Шлёнским; последователи Шлёнского развивали в своем творчестве идеи русских и французских символистов. Альтерман написал немало стихов, которые затем были положены на музыку и вошли в репертуар эстрадных исполнителей, завоевав популярность у слушателей. Перу Альтермана принадлежат многочисленные переводы на иврит, среди которых комедии Мольера, трагедии Шекспира, баллады Бернса и многие другие шедевры мировой художественной литературы.
Собрание сочинений Альтермана в четырех томах вышло в 1961 — 1962 годах. Второе многотомное издание полного собрания сочинений увидело в свет в 1971 — 1979 годах. В 1968 году Натан Альтерман был удостоен Государственной премии Израиля в области литературы.
Сборник стихов Альтермана на русском языке был впервые издан в 1974 году в Тель-Авиве. Именем Натана Альтермана названы улицы во многих городах Израиля. В декабре 2015 года выпущена в обращение банкнота достоинством 200 новых шекелей, несущая на себе портрет Натана Альтермана и отрывки из его произведений.

Алина Лацинник – поэт, прозаик, переводчик. Живет в Израиле с 1990 г. Училась на филологическом факультете Московского педагогического института. В Израиле получила степени Бакалавра по русской литературе в Еврейском Университете в Иерусалиме и Магистра возрастной психологии в университете имени Бен Гуриона. Работает в центре детского развития в Тель-Авиве и в собственной психотерапевтической клинике. Участвовала в семинаре переводчиков поэзии Ури Цви Гринберга в Иерусалиме под руководством Игоря Бяльского.

***

Тогда мой город задрожал
и побледнел – дома, сады…
Навис над ним зеленый вал,
как предсказание беды.

Шептался тротуар, кряхтел
и продолжал неспешно течь
в сетях из щекотливых дел,
улыбок, мимолетных встреч.

Не загаси прошедших лет
осенний слабый фитилек.
Любви там не было и нет,
но был приятный вечерок!

Вернулся он к твоим дверям
со связкой вихрей грозовых
и рассадил по фонарям
цыплят пушистых золотых.

ЛЕТНЯЯ НОЧЬ

Тишина свистит на каменном просторе.
Блеск ножей в зрачках котов.
Сколько ночи! Небеса в покое.
Звезды спят в пеленках облаков.

Время льется, льется, сердце колоколом бьется.
Взмах ресниц росой, как встречей, заслонен.
Золотым хлыстом луч фонаря пройдется
по чернорабочим спинам, высветив перрон.

Летний ветер, жаркий, возбужденный,
разливаясь по плечам садов,
изрыгает кознями зелеными
пену подозренья в тайники кустов.

Устрашая землю рыканьем голодным,
город, в чьих глазищах отблеск куполов,
тает в небе, в ярости бесплодной,
дымкой каменных столбов.

ПОКА НЕ НАСТАЛА НОЧЬ

То не поезд товарный на рельсы встает,
то не песня глухая вагонов порожних –
это катится время, вперед и вперед.
Время – хрупкая ценность. Везти осторожно!

А иначе когда сможем выследить мы
затаившийся в звуках, словно тигр в камышах,
тусклый свет переулка? Гром его тишины?
Небеса, не поверишь, – так близко лежат.

Ведь когда еще, светом наполнив сердца,
выйдем, сонному шепоту мирно внимая:
перед зеркалом город поет без конца,
косу из проводов заплетая.

Это осень пустой наполняет вагон.
Это воздух из сказки в парах алкоголя.
Это ты между статуй идешь, растворен,
исцелен и отравлен древней силой покоя.

Лишь когда мы наполнимся стужей с полей –
приоткроются створки ворот,
и, как стража с мечами,
ночь свой факел зажжет,
в замок улиц ночных переход освещая.

ЛУНА

В ночь золотой луны привычный мир – как новый.
Зловещи небеса
без птичьей суеты.
Мой город, тонущий в рыданиях, сверчковый,
глядит в окно, что приоткрыла ты.

Увидишь: жаждет путника дорога,
пронзает кипарис
копьем луну…
Я с трепетом спрошу: «Как их дела?» – у Бога,
вопросом нарушая тишину.

Вода глядит на нас. Мир кажется моложе.
В рубиновых серьгах
спокоен кипарис.
Из сердца моего не вырвешь Ты, о Боже,
прекрасный и печальный Твой каприз.

Марина Марьяшина. Несмолкающий хор. Стихотворения

 

НЕСМОЛКАЮЩИЙ ХОР

Стихотворения

***

Посмотри, Одиссей,
для чего ты свой город оставил:
из родни-то из всей
только скрип оборвавшихся ставен,

а в Москву с февраля
жизнь придет, будто пьяная драка,
и руно фонаря
вырвет лица любимых из мрака,

не тебя, дорогой,
это память на кадре зависла,
грязный снег под ногой –
будто прихоть пройдохи-сновидца,

на Итаке с тех пор,
как уехал, ветра не стихали:
несмолкающий хор,
окликающий бездну стихами,

я сшиваю строку
точно так, как сибирские зэчки
шьют пальто на меху
аргонавтам, не слазящим с печки,

но не там и не здесь
нет, не будет покоя, однако,
будет сонная смесь,
где Москва, и Сибирь, и Итака –

одуревший ландшафт,
и по сну ты гуляешь, как сталкер,
а за кадром блажат:
«что полезного сделал и стал кем?»

но, как чудо, из рва
целит в спину снежком Навсикая…
прорастает трава
и березы шумят, не смолкая.

***

Птицы поют на ветру. Александровский сад
выдохом яблони пахнет. Вернуться назад
или скользнуть, как фонарик, из рук дурака,
в летнюю ночь, для которой заря далека.
Чудно и страшно, но люди на свете живут,
знают, как жить, и распасться, и встроиться в жгут,
что выпадает, как тьма, и впадает в метро,
остановиться, в сторонку уйти? Но смело,
как по инерции. Тело большое несет
ниже и ниже под землю, под грохот высот
каменных сводов, где свод не достать голу-бой…
Выцветший Ленин, крестьянка с отвисшей губой,
парень в цветастой панамке, девчонка с котом,
все это я не запомню, конечно, потом,
просто доеду до дома и в сон упаду,
желтым фонариком плавать в оконном пруду.

***

Марии Тютьминой

Молчит Мария. Рыба спит в реке.
Собаку вдоль реки на поводке
с утра пораньше прогуляться тащит.
И сквозь Марию время так сквозяще,
как форточка на зимнем сквозняке.
Сквозь голову ее летят машины,
деревья, птицы, речка, облака,
собака, что сорвалась с поводка,
и детский мячик во дворе московском.
Друг другу мы ни пишем ни строки,
она не отвечает на звонки,
а я сижу в молчанье этом скотском
и только жду, что птичка запоет,
молчания расклевывая лед.
и будет лето, парк, ее собака,
и облако, как белая рубаха,
над головами тихо проплывет.

***

Может, ставится день на повтор,
или явь на ремки покромсали?
Я встаю, отправляюсь во двор,
на ветру подышать голосами.

Я иду, как заправский ходок,
я смотрю на прохожих, но что в них?
Ест мужчина картонный хот-дог,
мяч пинает резиновый школьник,

и бумажные птички фить-фить
червяков достают запятые.
Кто помрет, говорят, не винить.
Все-то умные, все занятые.

Оживем ли? Такой кавардак
не проходится в жизненной школе.
Постоим-подымим. Как-то так.
Ты возьми меня за руку, что ли.


Об авторе: Марина Марьяшина – поэт, прозаик, критик. Главный редактор литературного журнала «Альдебаран», член СПР. Родилась в городе Муравленко, ЯНАО. Окончила Литературный институт имени А.М. Горького. Победитель IX Всероссийского конкурса молодых поэтов «Зеленый листок» (2025), финалист премии «Лицей» (2025). Печаталась в журналах «Знамя», «Дон», «День и ночь», «Формаслов» и др. Автор книги стихов «Помимо зрения» (Москва, Издательство СТиХИ, 2024). Живет в Москве.

Вера Дорошина. Хроники отсутствия. Стихотворения

 

ХРОНИКИ ОТСУТСТВИЯ

Стихотворения

Кораблики

Как пускали кораблики по ручью –
в клетку-линейку черновики,
в марте, апреле, что ли.
Нет еще ран, и ранцы в руках легки,
класс второй или третий,
крестики-нолики, да, вничью,
солнце и жвачка кажутся навсегда.
Я оттуда тебе стучу –
из-под талого льда
на задворках школы,
там, где мы еще дети.

А лет через сорок они всплывут –
корабли из ногтей мертвецов.
Просто вскроется лед
ненадолго, чтобы опять застыть.
Промелькнут как будто бы наяву
те же крестики-но...
В них мое ли, твое лицо
проступает из мерзлоты
и прощальный привет шлет.

Бальдр, отвернись,
не смотри эти сны,
переключи канал
на программу «Время».
Зачем нам знать,
что в меркнущем свете фар
паруса поднимает в ночи Нагльфар
и глядят с тоской мастера Хельхейма.

Хроники отсутствия

Чья это речь структурирует тишину,
вплетается в узор на окне,
чьей фотокамеры затвор
начинает отсчет небытию,
пока еловые лапы крадут пространство
комнаты в доме, которого нет полвека?
О, эти трогательные хроники отсутствия
в складках на мамином платье,
где в рождественском полумраке
мы смеемся, разглядывая
свои отражения в стеклянных шарах,
и страха нет.

Артефакт из 90-х

Вот и ты артефакт эпохи
из морока девяностых.
Все не так уж и плохо, не так и плохо, –
как досматривать сон, что всегда не доспан,
не досыпан сахар в стакан вагонный,
чайной ложечки звон стреножен,
перегоны, сплошь перегоны,
и закат в недопитках чая,
и случайной тенью прошита кожа
между прочим и между прошлым,
дозвониться в которое невозможно,
и по кругу летает та птичья стая.

Царапины

Кто мне расскажет,
что процарапано здесь,
на этой поверхности
пахнущей нефтью пластинки?
Какие хрупкие рытвинки,
линии музыки, жизни ли –
летящие в ночь паутинки.
Замуровали на книжной полке
и даже душу не вынули.
Из всех дорожек,
спрятанных в тишине,
мне дороже те,
по которым царапины поперек,
потому что кажется,
это бог,
а не сломанная иголка,
пробежал.
Но музыки не услышать.
Жаль.

Орехотворка

Я хочу стать маленькой орехотворкой,
крылатой и цепкой,
у империи на задворках,
в глухом лесу,
чтобы румяные, цвета рассвета,
яблоки вызревали
на этих дубовых, корявых
тронутых ржавью сентябрьской листах,
чтобы слово рождалось
на ветру, на весу, на весах
из чернильных моих орешков
вперемежку с вишневой смолой.
Я хочу из дома взлететь домой.

Повестка

Говоришь – изумруд превращаешь в хром,
в хронотопе хоронишь вчерашний ветер,
а стихают слова – и видишь, как между строк
ветивер увядает и быстро взрослеют дети,

города донашивают дома
деревянные – сходни от века к веку,
снова исподнее платье роняет май
на асфальт, как будто тебе повестку

время вручает – и знаешь: не откосить
от молчания – родины всех просодий.
И покой приходит. Как Господа не проси
об отсрочке – безмолвствует сад Господень.

Константин Вихляев. Чудное дежа вю. Стихотворения

 

Константин ВИХЛЯЕВ

ЧУДНОЕ ДЕЖА ВЮ

Стихотворения

***

Простуженный отец полощет в ванной горло.
Я рядом становлюсь на взрослый табурет,
Воочию хочу увидеть эту Волгу,
Что булькает и бьёт в гортанный парапет.

Мне чудятся в густых, урчащих переливах
Звон сабельных атак, строчащий пулемёт,
Осенний крик стрижей, немолчный ветер в ивах
И чуточку того, что будет наперёд.

Весь содовый раствор – один стакан, не больше –
За несколько минут отец вливает в рот.
Его большой кадык работает, как поршень,
Как вся моя страна, как весь её народ.

Мой семилетний мир вместился в полосканье:
Гудел прокатный стан, нёс службу часовой,
Вставали города, и на трибуне Сталин
С обложки «Огонька» смотрелся как живой…

Я нынче полощу своё больное горло.
Чудное дежа вю, сентиментальный бред.
Как там тебе, отец, живётся в мире горнем?
Куда же запропал тот старый табурет?

***

Какая странная тоска по девятнадцатому веку! –
Одноэтажным городам, неспешной поступи времён,
По незастроенной земле, непоказному человеку,
Что фотоснимком той поры на фоне гор запечатлён.

Кораблик в ялтинском порту линялым парусом полощет,
Великокняжеских садов вдоль моря тянется кайма.
Серьёзно в камеру глядит в турецкой фесочке извозчик,
За ним империя лежит – Мария, Анна, Фатима…

Фотограф силится вместить как можно больше в фотоснимок:
По трапу сходят с корабля, едва живые, господа.
Ещё мгновенье, и герой подхватит вороха корзинок:
– Куда поедем? – В «Эдинбург», а впрочем, всё равно куда…

Пусть дважды в реку не войти, но можно из неё напиться.
Держу в руках дагерротип, вхожу в картину, как в запой.
Мне выпал жребий в новый век в другой империи родиться,
Сходящей, кажется, с ума, но ей такое не впервой.

Блошиный рынок на югах – былого счастья позолота.
Вздыхает вслух филокартист: «Какие были времена!».
Он целит глазом в мой карман, сродни извозчику на фото,
И в этом взгляде вся печаль, и веку прошлому цена.

***

Я пишу вам из Крыма, из вами любимого Крыма.
Он – такой же, как был: поэтичен и дерзко красив.
Поменялись на мэриях флаги, но это терпимо,
Суета это всё для того, кто дорогами жив.

Ничего не случилось. Торговец по-прежнему жаден,
Те же «слуги» на тех же местах умножают печаль,
И хоть много на этой земле золотых виноградин,
Но любви поубавилось, – это, действительно, жаль.

Кто-то сделал пиар и на грудь нацепил аксельбанты,
Кто-то точит кинжал или «горькую» глушит в тоске.
Если небо над Питером всё-таки держат атланты,
Небо Крыма тогда на Господнем висит волоске.

Я пишу вам сегодня из Ялты, холёной и броской.
Все, кто здесь побывали однажды, соврать не дадут:
Что по Киевской улице двигаться, что по Московской, –
Обе эти судьбы одинаково к морю ведут.

Анастасия Лобанова. Ничего не случится. Стихотворения

 

Анастасия ЛОБАНОВА

НИЧЕГО НЕ СЛУЧИТСЯ

Стихотворения

***

Отстегнуть капюшон и высматривать в небе причал,
Ощущая в простуженном воздухе привкус горчицы...
Завари из нездешних растений лекарственный чай
И скажи, что со мной в феврале ничего не случится.

А в космических водах виляют хвостами киты,
Прошивают мерцающий бархат кометы-мурены.
Почему обязательно нужно дойти до черты,
Чтобы вспомнить, о чём шелестят вековые деревья,

Чтобы слышать упрямые вздохи травы подо льдом,
Чтобы стать невесомой, любуясь повадками птицы?
Ничего не случится, мой друг. Расскажи мне о том,
Как в апреле небесные рыбы начнут нереститься –

Будут пениться быстрые волны, меняя цвета.
Я очнусь ото сна, серебристой икры наглотавшись,
И почувствую, как в животе прижилась высота,
Как она разгибает колени, становится старше.

Будет ветер вылизывать зимнюю слабость из рук,
Я приду к тебе в новеньком шарфе, немыслимо-синем.
Ничего не случится. Смотри, сколько жизни вокруг –
Как непрочно всё это, но, Господи, как же красиво.

***

Покурим о несказанном, и вроде бы
Терпимо жить в кавычках января,
Рассматривая срубленную родину
В неоновой истерике гирлянд.

Гляди вон, как верхушка хорохорится,
Заигрываясь юностью своей,
В чудной постмодернистской бутафории,
В торжественном отрыве от корней.

Скользят года, теряя равновесие –
Пошли нам, Санта, светлого пути.
Не нужно говорить, что Достоевского
Развеяли цветными конфетти:

Такой сезон – утюжить и подштопывать
Традиции льняное полотно,
Вначале было слово тихим шёпотом –
И в зимний час проклюнется оно.

А холод расплясался, правый Господи,
За выпитый глинтвейн не обессудь.
Читаются молитвы хвойным голосом
В сердечном затаившемся лесу.

Не вздрагивай, всё сбудется, конечно же, –
Игривый брют и новогодний стрим,
А после мы очнёмся в утро снежное –
Обратно в детство лыжи навострим.

Возникнет свет бескрайне-малахитовый:
Еловый дух, и больше – ни души,
Лишь в небе санитар шуршит бахилами,
Родильный зал метёлкой тормошит.

***

Капризы осени. Издёвки сквозняка.
Прокисли брюки на фригидной батарее.
Как ни приглаживай, топорщится строка,
Постмодернистской философией болея,

А за расхристанным окном шагает век –
Невакцинированный, лязгающий, дикий,
И вместо следа на обугленной траве
Кроваво вспыхивают чётные гвоздики.

Поторопись из топора придумать щи,
Обзаведись дисконтной карточкой в аптеке.
Не разглагольствуй, не притворствуй, не ищи
Начала в слове, человека в человеке,

Добра от правды, лебедей от рукава,
Богатырей на раскуроченной отчизне.
Не всё равно ли, чья религия права? –
Молись на газ, пока его не отключили.

Худеет город, астматически дыша,
Давясь рекламой потребительского рая.
Глаза упрямятся сканировать ландшафт,
Катастрофически диоптрии теряя,

И только сны под утро призрачно легки,
Как будто в осень прорастают незабудки,
Где ты цепляешься за краешек строки
Над общей памятью, разорванной на буквы.

Георгий Бородянский. Очередь за уютом. Стихотворения

 


Георгий БОРОДЯНСКИЙ

ОЧЕРЕДЬ ЗА УЮТОМ

Стихотворения

* * *

А дети безвременья ходят друг к другу в гости,
Чаи распивают, треплются и поют,
Ругают кого-то и вместо гражданской злости
Тяжёлые вздохи в сторону издают.

Ах, бедные дети, дети мои никчёмные,
Мои утончённые маменькины сынки,
Всегда огорчённые чем-то и удручённые,
Идут, пряча лица в шарфы и воротники.

Идут они мимо жизни. Куда-то в сторону
Всё время их тянет от наших проблем и бед.
И так они будут кругами ходить по городу,
Пока им не стукнет тридцать и сорок лет.

— Куда вы идёте?
— Сами не знаем, Господи.
Нас жизнь утомила. Где нам найти приют?
И дети безвременья ходят друг к другу в гости,
Чаи распивают, треплются и поют.

Им хочется петь, им хочется жить, им хочется
Всей клеткой грудною весь этот мир вдохнуть,
Но странные дети в муках ночами корчатся
И сами не знают, что им сдавило грудь.

Уходят они в себя, и в своё течение
Глубокое погружаются на ходу.
И, кажется, там найдётся им облегчение,
Проявится путь, написанный на роду.

Но нет им пути, и роду им нет и племени,
И слышит Господь, как вздохи их глубоки.
И надо идти, зачем-то идти по темени,
Пока ещё светят зыбкие огоньки…

* * *

Что стряслось с тобой, человек?
Почему ты бредёшь беспутно,
Упираясь глазами в снег?
— Неуютно мне, неуютно.

Может, кто-то тебя огорчил?
Может, с кем-то повздорил круто?
Что молчишь, человек, что молчишь?
— Неуютно мне, неуютно.

Понимаешь, бывает так, –
Без причины на сердце мутно.
Не обида, не злость, не страх –
Неуютно мне, неуютно.

Я бы к другу зашёл переждать
Эту вьюгу, жёсткую вьюгу.
Но к нему от себя не сбежать,
И к себе не сбежишь от друга.

Я б пожертвовал жёлтым рублём
И забылся хмельной минутой.
Видишь очередь за вином?
Это очередь за уютом.

Только в небе опять серебрят
Звёзды, как наконечники копий.
Я подставил бы им себя —
Пусть вонзятся они всем скопом.

Только чуда на свете нет,
А без чуда на свете скудно.
Упираюсь глазами в снег.
Неуютно мне, неуютно...

* * *

Он работал в конторе «Сия минута».
День его начинался с бритья и чая
И размеренно к вечеру шёл, как будто
Так и надо — в тумане не различая

Берегов, плыть и плыть без таких усилий,
Чтоб мутило и судорогой сводило.
Так и жил бы как многие, морщась, жили
Худо-бедно. Но тенью за ним ходило

И водило его, как ребёнка, за нос
То, чего он хотел языком коснуться,
То, во что он, затравленным псом вгрызаясь,
Убеждался, что это — не то... Проснуться

И очнуться. И снова начать сначала.
Что же это? Какого такого рода?
Он стоял на балконе, курил. Качало
Тополя над судьбою его. Свобода

Набегала прохладной волной, смывая
Сумму комплексов, разность надежд с итогом
Промежуточным... Дышит душа живая
В ожидании встречи с собой. И с Богом.

Игорь Федоровский. Неизлечимое детство. Стихотворения

  Игорь ФЕДОРОВСКИЙ НЕИЗЛЕЧИМОЕ ДЕТСТВО Стихотворения НЕИЗЛЕЧИМОЕ ДЕТСТВО Папа приехал! А что умирать, не сказали. Он просто вошёл, как всег...