воскресенье, 25 мая 2025 г.

Александр Строганов. Нерон, исчерпанный и нежный, наблюдает полёт дирижабля. Пьеса в двух действиях

 


НЕРОН, ИСЧЕРПАННЫЙ И НЕЖНЫЙ, НАБЛЮДАЕТ ПОЛЕТ ДИРИЖАБЛЯ

Пьеса в двух действиях
ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА
НЕРОН, император
СПОР, недавний юноша
ТЕРЦИЯ, молодая женщина
ФАОН, вольноотпущенник
ДЕТИ ФАОНА
Сцена представляет собой зыбкий пустырь.
Рыхлые блеклые лужи. Черная проволока кустарника…
Пожалуй, кустарник — лишнее.
Рябое пространство с приметами человека: ржавая ванна, бывшие чемоданы, обломки стульев, кипы старых газет, еще каких-то желтых бумаг, растерзанная подушка — повсюду перья.
В мокрых складках неба низко, прямо над головами, неспешно ворочается матовое тело дирижабля.
До неузнаваемости изуродованный автомобиль. Дрожащий пар указывает на то, что авария произошла совсем недавно.
Моросит.
ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ
ДРОЖЬ

Первым из тлеющей дорожной раны выбирается Спор с морской раковиной в руках. Будучи скверным музыкантом, тем не менее, на протяжении всего действа он будет демонстрировать возможности этого диковинного инструмента.
Спор стремительно бежит, падает на землю и съеживается в ожидании взрыва.
Появляется сутулящийся хмельной гигант Фаон. Гулко ругается. Довольно долго и без слов. Умолкает. Набирает полные легкие воздуха, зажмуривается и…
Возвращается. За Нероном. Пытается вытащить Цезаря из груды желез: сначала за руку, затем, ухватив за ворот пиджака, наконец, обняв ноги.
Наконец цель достигнута. Освобожденный Нерон стенает.
Фаон, очевидно не в себе, не слышит его жалоб. Не отпуская ног, взъерошенный и хмурый, он растеряно бродит с ним, точно с куклой по кругу.
Мало-помалу Спор приходит в себя, усаживается на корточки, потирает ушибленное плечо, наблюдает за путешествием своих спутников.
ФАОН Что ж, да что ж… четырежды в дрожь… в дар тебе карты, перца в лоб… четырежды чертеж, перепахать твою дрожь… четырежды тать, дождь его знать, стать, перестать… блох твоих ох… тать, еще тать, дождь через дождь…
Фаон завершает круг, останавливается.
ФАОН Перепахать твою дрожь, Цезарь!.. Пропади все пропадом, Цезарь!.. Слышите меня, Цезарь? Пропади все пропадом, говорю… Я к тому, Цезарь, что дождь этот никогда не закончится… Похоже на истину… Что скажете? Слышите меня?.. Да живы ли вы, Цезарь? Тать, тать…
НЕРОН (Превозмогая боль.) Что ты делаешь, Фаон?
ФАОН Тать, тать, перетать… Вы меня о чем-то спросили, Цезарь?.. Вы говорили со мной только что? Что, что, перечто…
Нерон закрывает глаза.
СПОР Император интересуется, что ты делаешь, Фаон? И мне, признаться, интересно.
ФАОН Зачем тебе раковина, Спор?
СПОР Какая раковина?
ФАОН У тебя в руках раковина.
Спор с удивлением смотрит на раковину у себя в руках.
ФАОН Что скажешь?
СПОР Если бы у меня был в руках чайник, ты бы спросил — зачем тебе чайник?
ФАОН Не исключено.
СПОР Император интересуется, что ты делаешь, Фаон? И мне, признаться, интересно.
Пауза.
ФАОН Минуточку, Спор, одну минуточку. Своей раковиной ты разрушил строй моих мыслей… Что ты спросил?.. Дай сообразить… Если я тебя правильно понял, ты только что намекнул мне, Спор, будто бы император говорил со мной?.. Ты только что намекнул мне, Спор, будто бы императора заинтересовали мои умозаключения?.. Чьи умозаключения? Мои умозаключения?.. Заинтересовали. Кого? Императора?.. И либо мне послышалось?
СПОР Идиот.
ФАОН И либо мне послышалось?
СПОР (Громко.) Императора заинтересовали твои действия.
ФАОН В каком смысле?
СПОР Цель.
ФАОН Цель?
СПОР Цель.
Пауза.
ФАОН Вижу ли я цель?.. Я скажу так. Когда бы я был летчиком или бомбометателем… не то… Погоди, погоди… кажется, начинаю понимать… Ах, вот оно что?! Вот оно что?! (Смеется.) Ну, что же! Это чертовски приятно, Спор! Этим можно гордиться. Жаль, мои волчата не слышат. Разжиревшие ленивые волчата. Разжиревшие, но вечно голодные и ленивые волчата. Молодые волки. Насильники и убийцы! Милые, но гадкие немые болтуны. Пачкуны и выскочки.
СПОР При чем здесь твои дети, Фаон?
ФАОН А вот я тебе поясню, и ты все поймешь… Представь себе, Спор, они находят, что их отец, то есть я, выжил из ума… Кто? Их отец… Можешь себе представить такое? Тот самый отец, что принес им, как говорится, на блюдечке свободу и шоколад. Прежде шоколад, а затем и свободу. (Задумывается.) Пожалуй, шоколадом я все испортил. Не удивлюсь, если окажется, что у них открылся сахарный диабет… Вот ведь интересно. Зубы не пострадали, а сахарный диабет открылся. Это потому, я думаю, что они заглатывают все, не жуя. Все, что попадется. Только начинает вечереть, они просыпаются…
СПОР Фаон! Разве ты не слышал вопроса? При чем здесь твои дети?
ФАОН Дети?! При чем здесь дети, говоришь ты?!.. Как же так, Спор?! Дети — это самое недоступное и важное, Спор! Наш полет и падение, Спор! Невидимою нитью наши комедии, драмы и трагедии связаны с детьми нашими, Спор!.. Тебе этого, конечно, не понять. У тебя детей быть не может. Что глупо как минимум!.. Цезарь! Цезарь очень понимает. Он и сам страдает от детей своих!.. От нас с тобой, Спор!.. Да. да, да, в том числе и от нас с тобой, Спор! (Пауза.) Задавался ли ты вопросом, какими детьми мы были ему, даровавшему нам свободу и шоколад? Принесшему, как говорится, на блюдечке свободу и шоколад?!.. Прежде шоколад, а затем и свободу?!.. Мечтательный и благородный отец, не чуждый прекрасному, красному, напрасному… Нет, ‘напрасному’ здесь не годится. (Прислушивается.) А я говорю, не годится… И что же, что рифма? И что же, что рифма? Что из того? Разве мы живем по законам рифмы? Конечно, если бы мы жили по законам… А я говорю, не годится!
Фаон затыкает уши, зажмуривается. Фаон осторожно открывает глаза, опускает руки.
СПОР С кем ты сейчас беседовал, Фаон?
ФАОН С погорельцами, пропади они пропадом… Это — погорельцы, Спор. Голоса погорельцев… И не я беседовал с ними, а они — со мной… Их много и они сильнее меня. Они со мной беседуют, не я с ними… А ты, что же, Спор, не слышишь голосов?
СПОР Представь себе.
ФАОН Счастливый человек. Они тебя побаиваются, наверное.
СПОР Кто?
ФАОН Погорельцы. Погорельцы не шалят с тобой?
СПОР Какие, к черту, погорельцы, Фаон?
ФАОН Погорельцы, пропади они пропадом. Путешествуют от одного к другому… От одного — к другому. От одного — к другому. От одного — к другому… Ну, и ко мне заглядывают… Временами… Не сказать, чтобы часто… А к тебе, Спор, не заглядывают?
Спор принимается извлекать из раковины невообразимые звуки, которые уже в воздухе как-то сами по себе сплетаются в грустную диковинную мелодию.
ФАОН Не заглядывают, или не хочешь говорить?.. Они тебя побаиваются, вот что. Почему, интересно? Ты же не Тигеллин, чтобы тебя побаиваться?.. Ты им просто не интересен, я так думаю. Ты пуст и зол… Прошу прощения. Отвлекся. Итак, какой цели, Спор, предстоит ему, мне, то есть, достигнуть? Постигнуть, застегнуть, застегнуть?.. Застегнуть — не годится… Слушай, Спор! Я намедни попробовал свою мочу на вкус — она сладкая. Как думаешь, не открылся ли у меня сахарный диабет? Или так бывает всегда, если вдоволь поешь шоколада? Что скажешь?.. Хочу рассказать Цезарю. Он наверняка знает толк в болезнях.
СПОР (Прервав игру на раковине, громко и по слогам.) Цезаря интересует, с какой целью ты возишь его по кругу вот уже битый час?
Пауза.
ФАОН И все?
СПОР Все.
Пауза.
ФАОН Больше ничего?!
СПОР (Раздраженно.) Ничего!
ФАОН Не сметь повышать голос на пожилого, сумасшедшего, но здравомыслящего и, притом свободного человека!.. Калека, веко, картотека!.. И даже если я действительно сошел с ума, сохранив смысл и память, это не прибавляет прав! никому!.. Эти манеры — не для меня!.. Теперь!.. И прежде!.. Я тебе не девица Терция! Лукреция, сестерция… Ты сам — девица! (Пауза.) Кстати, где она? Ее с нами нет. Где она?.. Она ехала с нами?.. Кого я спрашиваю?! Тебя же не интересуют девицы. Но, имей в виду, тот, кто тебя интересует, уже далеко не тот, кто тебя интересует!.. Как бы то ни было — она человек! Я — уже о Терции. Какая не есть, но человек! Надеюсь, ты не станешь отрицать?.. Слушай, Спор, вот мысль, а что если тебе все же попробовать?
СПОР Что попробовать, Фаон?
ФАОН Как следует присмотреться к девицам?
Спор возобновляет игру на раковине.
ФАОН Знаешь в чем тут фокус? Они здорово отличаются от нас. Ты просто внимательно не рассматривал их. А это — забавно… Ты слушаешь меня, Спор?.. Находишь, что я недостоин интимной беседы? Брезгуешь?! Находишь меня сумасшедшим?
Фаон возобновляет путешествие.
ФАОН Даже если я сошел с ума… С ума, сума, сумма… Не исключено… Наверняка… Эта — беда моя, Спор. (Пауза.) Я сошел с ума, когда разбогател… Тотчас. Когда получил свободу и тотчас разбогател… Нет, хронология нарушена, богатеть я начал раньше… А знаешь, Спор, для того, чтобы разбогатеть, вовсе не обязательно быть свободным. Но когда ты богат и свободен, шансов сойти с ума больше. Так что свобода — сомнительное счастье. (Пауза.) Кто здесь говорит о счастье? Я говорю. А почему бы и нет? Молчать!.. Янус. В каждом из нас живет Янус, Спор. Ты не задумывался об этом?.. Отвлекся. Прости. Итак. Сошел с ума, но сохранил здравомыслие… Здравомыслие сохранил. Не скрою… Впрочем, я был свободен три, от силы пять дней. А потом на меня надели хомут, я, естественно, прозрел и вот тогда уже окончательно сошел с ума. (Пауза.) Знаешь, Спор, я думаю, что в свободной, по настоящему свободной стране свободы быть не может… Если это действительно свободная страна… Слава богам! Слава богам, мы в свободной стране и со свободой у нас все в порядке!.. Спасибо Цезарю Нерону! Слава Цезарю Нерону!
Фаон останавливается, оборачивается к Нерону.
ФАОН Любуюсь вами Цезарь… И в минуту лишений… (Тревожно.) Цезарь! Да вы узнаете ли меня?.. Это я — Фаон. Вольный бывший раб. Бывший, но вольный, но раб. Не раб уж, краб. Краб не годится. (Пауза.) Цезарь, вы живы?
Нет ответа.
ФАОН Эй, Спор, Цезарь молчит… Ни слова. (Пауза.) Он действительно задал вопрос?.. Ты сам слышал?.. Он задал вопрос? Он действительно задал вопрос? Он действительно задал этот именно вопрос? Именно спросил?
СПОР Спросил.
Пауза.
ФАОН (Спору.) Вот уж не знаю, стоит ли доверять тебе, Спор. Ты, хотя пуст и зол, но многолик… Впрочем, за исключением Цезаря мы все многолики. И либо двулики. Как Янус. Как минимум. Возможны варианты… Преимущественно сто и тысячелики… Все, как один… Только — не он. Он — другое дело. Нерон. Фараон. Слон. Цезарь… Требует пояснений. Видишь ли, Спор, когда Цезарь сердится…
СПОР Ты когда-нибудь остановишься?
ФАОН Когда Цезарь сердится — он сердится, и больше ничего. В это время он не любит, не играет, не размышляет и не воюет. Только сердится. Когда же он, напротив, играет — он играет и все. В это время он актер, и всякий может бросить помидор, он не станет сердиться, ибо он играет, а не сердится, и не размышляет, и не воюет.
СПОР Умоляю, Фаон!..
ФАОН Вот почему он — Цезарь, а ты — постаревший мальчик. И все… И все… Мальчик, а вместе с тем — интриган, чудовище, циник и…
СПОР Ты забываешься, Фаон!
ФАОН За что Цезарь любил тебя?
СПОР Ты забываешься, Фаон!
ФАОН Заметь, я употребил глагол в прошедшем времени.
СПОР Забываешься, Фаон!
ФАОН Что ты говоришь?
СПОР (Что есть сил.) Ты забываешься, Фаон.
ФАОН Возможно… В моем возрасте это не исключено. (Нерону.) Вы живы, Цезарь?! (Спору.) Янус умело руководит каждым из нас, изнутри, а Цезарем — не руководит. (Переходит на шепот.) Они равны, соображаешь? Не исключено, что вечерами они беседуют за чашей черного вина. (Нерону.) Цезарь, вы живы?.. Скажите. Только не лукавьте, не берите с нас пример. Живы ли вы?.. Если — нет, ничего не говорите. Мы поймем… И, если живы — ничего не говорите. Только подайте знак, какой-нибудь знак. Моргните, или остановите дождь. Или то и другое сразу.
НЕРОН (Открывает глаза.) Ты действительно много говоришь, Фаон!
ФАОН (Нерону.) Жив! Слава богам, слава богам, слава богам!
Фаон возобновляет шествие. По причине радостного известия в движении наблюдается заметное ускорение.
ФАОН А я уже грешным делом подумал… да, что там? Если откровенно, боялся взглянуть в вашу сторону. (Пауза.) Какое счастье! Счастье-то какое! Прошу тебя, Спор… и ты, уж, пожалуйста, расстарайся, Спор… всем доложи… всем и каждому… уж, пожалуйста, Спор — Нерон и теперь живее всех живых!
СПОР Идиот.
ФАОН Разве ты не расслышал моих слов, Спор?!
СПОР Довольно!
Пауза.
ФАОН Находишь, что время еще не настало?
СПОР Довольно!
Пауза.
ФАОН Радостные события всегда немножечко запаздывают. Не замечал?
СПОР Довольно!
Фаон на мгновение останавливается, после чего возобновляет шествие уже в размеренном темпе.
ФАОН Четырежды в дрожь… в дар тебе карты, перца в лоб… четырежды чертеж, перепахать твою дрожь…
НЕРОН (Спору.) Послушай, Спор, чем он занимается?
СПОР Дурака валяет.
НЕРОН (Гневно, насколько позволяют силы.) Я спросил, чем он занимается, Спор?!
СПОР (Фаону громко.) Нам с Цезарем хотелось бы знать, чем ты занимаешься, Фаон?!
ФАОН (Бормочет себе под нос.) Нам с Цезарем. Вам с Цезарем. Цезарю и тебе, в особенности тебе. Какое тебе дело до Цезаря? Кто — ты, и кто — Цезарь! Это я — с Цезарем. Кто с Цезарем? Фаон с Цезарем. А ты кто такой? Уж не Цезарь ли? Кто ты, кто? Цезарь? Нет, ты — Спор. Спор? Спор. Сырость. СОС. Состав. Сосулька. Сентябрь.
СПОР (Фаону.) Что ты бормочешь?
ФАОН (Раздраженно и громко.) Сырость, сыч, Сычуань, саранча, часики, часики…
СПОР (Громко.) Фаон, остановись!
Фаон останавливается, отпускает ноги Нерона. Усаживается рядом, утирает пот со лба.
НЕРОН (Фаону.) Скажи, братец, что происходит?
ФАОН (Слезы на глазах.) Сырость, сырость, всюду сырость. Сырость и голоса. Голоса и брань.
НЕРОН Скажи, Фаон, что ты делаешь со мной?
ФАОН (Очень тихо.) Играю.
НЕРОН Что?
ФАОН (Громко.) Брань, брань, брань, брань. Дело — дрянь… Вы, Цезарь, не судите меня строго, сами видите, других слов при таком светопреставлении не подобрать. Брать, брать, брать, тетрадь, стрелять… Брань… Или стихи. Как вы думаете, Цезарь, брань это или стихи?.. Погорельцы секрета не открывают. Что это, Цезарь?.. Брань. Определенно, брань… О боги, да вы весь дрожите, Цезарь! Вам холодно?.. Может быть, когда бы я был поэтом, как вы, Божественный, я бы и вспомнил что-нибудь приличное, но, изволите видеть, не всякому дано быть поэтом. Так что, прошу не судить меня строго, немного, берлога, тренога, дорога. (Запевает.) Эх, дороги. (Умолкает, улыбается.) Мне очень хотелось бы родиться поэтом, Цезарь… Почему? Вы спрашиваете меня, почему? Почему? спрашиваете вы меня?.. Я рассуждаю так. Пусть судьба у вас и незавидная, пусть вы, образно говоря, с рождения приговорены к Черной речке, зато легко можете уйти в себя, когда захотите. Как только вам заблагорассудится. Стоит лишь помечтать, только представить и вот, как говорится, бутерброд прямо в рот. Даже в самый, казалось бы, неподходящий или судьбоносный момент, оставляя неприглядную, а подчас просто вопиющую действительность наедине с собою, тем самым как бы предоставляя ей, действительности, возможность поесть самою себя со всеми тифами, Голгофами и фанфарами…
Долгая пауза.
НЕРОН Кто так говорит?
ФАОН Простите, Цезарь, я премного недослышу. Некоторых слов вовсе не улавливаю. Иногда отвлекают голоса, иногда — шум. Вы помните пожар? Помните? Не помните? Помните? Вы еще читали в утешение погорельцам Гомера… Помните этот шум, крики, шепоты и смех? Нечто подобное теперь у меня в голове. Только Гомера никто не читает. А кто же его прочтет, когда вы здесь Цезарь? Вот если бы вы тоже умудрились забраться мне в голову? Но, зачем вам это нужно? Вы же не погорелец? И не Янус… Или я не прав?.. Кстати, я высказал предположение, что вы с ним знакомы. Мало того, простите за нелепость, иногда, по вечерам распиваете вино. А как обстоят дела на самом деле?.. Вы можете довериться мне. Я никому не скажу. Я слишком многим обязан вам… Ах, как вы читаете Гомера!
НЕРОН (Громко.) Кто так говорит?
Пауза.
ФАОН Предполагаю, после вас, Цезарь, вообще долго читать не будут.
НЕРОН Кто так говорит?!
Пауза.
ФАОН Что, простите?
НЕРОН Кто говорит — бутерброд прямо в рот?
ФАОН Вам запомнился бутерброд?
НЕРОН Кто говорит так?
Пауза.
ФАОН А как же все остальное?.. Как же все остальное? Все остальное вы не расслышали, Цезарь?.. Остальное?.. То многое, что я говорил? А говорил я немало… Скажите, Цезарь, это важно. Ведь если вы слышали только то, что касалось бутерброда, получается, что оглох не я один… Не могу сказать, что я переполнен ужасом, но, согласитесь, ощущать потерю слуха не очень приятно. Это я еще мягко выразился… Хотя, ужаса, как такового не испытываю. Вы, Цезарь, отучили нас испытывать ужас. Пошли вам боги к жизни еще и здоровья… Что же вы молчите, Цезарь? Почему не хотите ответить мне? Ведь если наступила всеобщая глухота — это коренным образом меняет дело… Вам погорельцы не являлись? С шепотами и криками? Ружьями и пиками? Угольями и бликами?.. Вы весь дрожите. Вам холодно? Не хотите говорить со мной?
НЕРОН (Трет виски.) Помолчи немного, прошу тебя.
ФАОН Что я могу сказать? Ничего… Как всегда. Пошли вам боги здоровья, Цезарь, если вас еще интересует эта проблема… Слов много, а сказать ничего не могу. Зато эти погорельцы, вот уж, право слово, гори они синим пламенем…
Нерон поднимается. Подходит к луже, склоняется над ней и пьет медленными глотками.
ФАОН Что вы делаете, Цезарь? Что это? Спор! Цезарь! Зачем же вы, Цезарь? Это — лужа, грязь.
СПОР Не отвлекай его.
Пауза.
ФАОН (Спору.) Зачем он, а? Как же это? Разве такое может быть? Почему же его никто не остановит? (Нерону.) Цезарь, я только что пожелал вам здоровья, а вы?..
СПОР Помолчи, пожалуйста. Он должен это сделать.
ФАОН Но зачем?
Нерон рукавом вытирает рот, становится на колени.
НЕРОН Вот напиток Нерона!
Пауза.
ФАОН (Шепотом.) Зачем, Спор?
СПОР Предписано.
ФАОН Кем?
СПОР Им самим. Кто же еще может составить Цезарю предписание?
ФАОН Янус или Юпитер, насколько мне известно. Я, между нами, больше люблю Януса. Все же…
СПОР Не отвлекай.
Нерон закрывает глаза.
ФАОН (Спору шепотом.) Да, но что это означает?
СПОР (Фаону шепотом.) Цезарю захотелось пить.
ФАОН Да, но это не так.
СПОР Откуда тебе знать?
Пауза.
ФАОН Это репетиция, да? репетиция?.. Обожаю репетиции. Это репетиция?
СПОР Цезарю хочется пить.
ФАОН Да, но в машине, вернее в том, что от нее осталось, есть вино. Спор, принеси вина. Цезарь весь дрожит. Ему нужно согреться. (Нерону.) Цезарь, выпейте вина. Вино неплохое, уверяю вас, я пробовал.
СПОР Ты можешь помолчать?
Пауза.
ФАОН Отличное вино.
СПОР Ты понимаешь, что это — исторический момент?
ФАОН Исторический момент?
СПОР Исторический момент.
Пауза.
ФАОН (Спору.) А ты не врешь ли?
СПОР Не вру.
Пауза.
ФАОН И все же не могу понять божественного замысла.
СПОР Разумеется. На то он и божественный.
Нерон открывает глаза и, жмурясь от дождя, возносит руки к небу.
НЕРОН Я выпил свой напиток! О, боги, видите ли вы, что сделалось с Нероном?! Как низко пал ваш преданный слуга и брат Нерон?! Мне некого винить. Я сам, все сам, ваш лицедей и лирик! Испил напиток свой ваш лицедей и лирик! Ваш лицедей и лирик, ваш преданный слуга и брат!
Нерон роняет голову, вновь закрывает глаза и неловко валится на бок. Дождь немедленно прекращается.
ФАОН (Спору.) Только не говори, что он умер.
СПОР Молчу.
ДЕТИ
Нерон открывает глаза. Садится.
НЕРОН (Спору.) Плохо?
СПОР Перегорел.
НЕРОН Перегорел?
СПОР Перегорел.
Пауза.
НЕРОН Мне казалось…
СПОР Перегорел… Это все авария.
НЕРОН Авария?
СПОР Без сомнения.
Пауза.
ФАОН (Со слезами умиления.) Так я и знал! Репетиция. Так я и знал… Обожаю репетиции! Конечно же — репетиция! Петиция, амуниция. А я подумал — спектакль. Вот что такое — великий актер! Лицедей!.. Лицедей и лирик, лирик и лицедей… порей, налей, Финдлей… (Нерону.) Вы гений, Цезарь! И не спорьте!
Некоторое время Фаон размышляет, после чего припадает к луже и пьет.
СПОР Зря ты это, Фаон.
Фаон отрывается от лужи.
ФАОН Почему?
СПОР Не впечатляет.
ФАОН Тебя. А другие голову потеряют.
СПОР Кто это, другие?
ФАОН Те, что наблюдают за нами.
Пауза.
НЕРОН За нами наблюдают?
ФАОН Всегда… Требует пояснений. Я намерен окончательно и бесповоротно спасти вас, Цезарь.
НЕРОН Каким образом?
ФАОН Хочу заморочить им голову… Разыграть… Розыгрыш, равноценный жизни. Шекспировский розыгрыш!
НЕРОН (Спору.) О чем речь?
ФАОН Когда бы вы приказали еще и Спору напиться из лужи, они просто-напросто сошли бы с ума… Ну, как же? Они знают, что вы, Цезарь, предписали себе напиться из лужи. А теперь, представьте, из лужи пьют три человека. Жаль, что нас только трое. Четверо, четырнадцать, двадцать четыре человека — вот это было бы настоящее пиршество рассудка, точнее, безрассудства. Пойди  пойми, кто из нас Цезарь?.. Внешность не имеет значения. Внешность можно изменить. Тем более вы — великий актер. Тем более вы в сложившихся обстоятельствах на себя не похожи. (Смеется.) Откровенно говоря, вы уж простите меня за нелепость, я в сложившихся обстоятельствах похож на вас больше вас самого… Помолодели. Уж вы простите меня за нелепость. Крепость, ветошь. Ветошь — ни к селу, ни к городу… Подождите, а разве нас трое?.. Была еще девица Терция. Послушайте, а где девица Терция? (Зовет.) Терция!
СПОР Нет Терции.
ФАОН Терция! Где девица Терция?.. Она погибла?.. Она собиралась ехать с нами. Она поехала с нами?
СПОР Нет.
ФАОН Я помню ее на заднем сиденье.
СПОР Это была не она.
ФАОН Кто же это был?
СПОР Император.
ФАОН Что же, я мог спутать императора с девицей?
СПОР В сложившихся обстоятельствах — легко.
ФАОН Да. Это так… И все же она погибла. Она погибла, Спор?
СПОР Вероятнее всего.
Пауза.
ФАОН Нужно бы посмотреть… Но я плохо переношу сцены гибели. Вот если бы ты, Спор…
СПОР Забудь.
Пауза.
ФАОН Это — ревность.
СПОР К мертвой девице?
Пауза.
ФАОН Зачем только она поехала с нами?.. Очень жаль… Они бы однозначно подумали на нее.
СПОР Бред.
ФАОН Какой же бред? Ты только что сам признался, что перепутал ее с императором.
Пауза.
НЕРОН Это так, Спор?
СПОР (Нерону.) Кого ты слушаешь?
Нерон ложится и закрывает глаза.
ФАОН (Шепотом.) Очень жаль.
СПОР Кто она тебе, Фаон? Любовница? Дочь?
ФАОН (Шепотом.) Твоя ревность неуместна.
СПОР При чем здесь?..
ФАОН Обыкновенно императоры, когда бегут, переодеваются в женские платья… Они бы приняли ее за Нерона, и дело с концом… Она белокожа и юна, как Цезарь… Ну, что же? С другой стороны, я мужчина — это очевидное преимущество. Кроме того, я увлечен театром…
СПОР (Фаону.) Ты в зеркале себя видел?
ФАОН Видел.
СПОР Что скажешь?
Фаон берет за ноги Нерона и возобновляет шествие.
Спор отправляется к руинам автомобиля и принимается извлекать разнообразные вина и закуски.
ФАОН Ну, что там, Спор?
СПОР Что?
ФАОН Она погибла?
СПОР Нет, как будто.
ФАОН Она жива?
СПОР Спит.
ФАОН Ты слушал ее дыхание?
СПОР Нет.
ФАОН Почему же ты решил, что она спит?
СПОР Пошевелила рукой.
ФАОН Во сне?
СПОР Во сне.
ФАОН Откуда знаешь?
СПОР Оставь меня в покое.
Пауза.
ФАОН Бывает, что человека уже нет, а некоторое шевеление сохраняется… А если взглянуть на эту проблему с экзистенциальной точки зрения, смерть — всего лишь сон… Янус…
СПОР Она спит!
ФАОН Точно?.. Слава богам!.. Но почему она спит?
СПОР Пьяна.
ФАОН Пьяна?
СПОР Пьяна.
Пауза.
ФАОН Откуда знаешь?
СПОР Запах.
ФАОН Мы все выпивали.
СПОР Она пила больше остальных.
ФАОН Иногда человек и выпьет много, но с ним происходит нечто, и он, в независимости от того, что, казалось бы и выпил много, оказывается трезвее прочих. Так бывало со мной. Однажды мои дети, эти волки, я любовно называю их волчатами, согласись, как бы то ни было, и что бы ни происходило, мы любим своих детей…
СПОР Она пьяна.
ФАОН Слава богам, слава богам!
Спор расстилает плащ, принимается накрывать импровизированный стол.
Фаон останавливается. Садится.
ФАОН А знаете, не исключено, что она спасла нам жизнь. По моим наблюдениям, даже присутствие пьяного человека оберегает присутствующих от несчастья. Слава богам, слава богам!.. Слышишь, Спор? Хорошо, что мы с Цезарем не послушали тебя и взяли ее с собой!.. Слышишь, я не согласен с тобой, Спор! Цезарь — великий актер! Лицедей!.. Лицедей и лирик, лирик и лицедей… порей, налей, Финдлей… перегорел, сгорел, пострел… сомнения, сомнения… конечно, сомнения, когда сомнениям есть место в голове… И время для сомнений, что немаловажно… Мне тоже некого винить! Но только я скажу — не сам, судьба моя со мной играет… И все же сам, все — сам!.. О, боги!
Нерон открывает глаза.
ФАОН Слава Цезарю!.. Вы, Цезарь, никогда не спрашивайте Спора о своей игре. И поменьше слушайте его. Он несправедлив к вам. Он видел все ваши представления и развращен вашим талантом… Осмелюсь заметить, вы сами распустили его. Просто он никогда не был рабом и не знает, что такое мечта… Вы все гениально сыграли. Михаил Чехов в сравнении с вами — пингвин из детского театра. Когда бы это было уместным, я устроил бы вам овации.
НЕРОН Почему пингвин?
ФАОН Трогательное животное.
НЕРОН Откуда в Риме пингвины?
ФАОН Ганнибал приволок.
НЕРОН Странно.
ФАОН Что именно странно, осмелюсь спросить?
НЕРОН Все — странно.
ФАОН Он вообще был странным человеком, это Ганнибал. Вот зачем он все время лез в Рим? Что ему было здесь надобно? Он хотел пристроить нам свой зоопарк?.. Что же, у него это получилось. Однако сделал ли он своих зверушек счастливыми?.. Да и нас с вами, если разобраться.
Пауза.
НЕРОН Странно то, что я совершенно спокоен. Точно вынули из меня то, что заставляет страшиться, любить, волноваться, мучаться, страдать. Эту трещотку, игрушку, не знаю, как назвать этот зуммер в паху… Он все время ворочался и пульсировал, этот жук. А теперь молчит. Уснул. Сломался… Боли совсем нет.
ФАОН Осмелюсь заметить, вы только что стенали, Цезарь.
НЕРОН Это по инерции. Просто я знаю, что в таких ситуациях обычно стенают.
ФАОН Блистательная игра, Цезарь! Если бы это было уместным, я устроил бы вам овации!
СПОР (Фаону.) Лесть не всегда желанна, Фаон.
ФАОН Всегда желанна… Лесть? Всегда желанна!
СПОР Цезарь должен совершенствоваться.
ФАОН Он — само совершенство!
СПОР Цезарь должен расти.
ФАОН Да как ты смеешь?
СПОР Цезарь обожает критику.
ФАОН Цезарь?! Критику?!
СПОР Представь себе!
ФАОН (Нерону.) Блистательная игра, Цезарь! Совершенная игра!
СПОР Однако ты заметил, что это игра. А при хорошей по-настоящему игре ты должен был бы забыть, что перед тобой актер.
ФАОН Разве кто-нибудь имеет право указывать мне, что я должен чувствовать во время представления?!.. Актеру — да. Актеру можно указать, что он должен чувствовать. Если, разумеется, у тебя действительно есть полномочия критика! Критика или Аполлона, что, в сущности, одно и то же. И тот и другой нещадно разит ящериц, вне зависимости от их окраса и размера. Если такие полномочия имеются — в путь! Указывай! Несчастным, но счастливым актерам! Они привыкли к хуле и славе. Зрителю же указывать — не сметь! Зритель — жертва, а не жрец. Христианский младенец, с позволения сказать!.. Впрочем, если ты хочешь знать, что я почувствовал во время представления, я скажу тебе, сладкий мальчик Спор, что я почувствовал во время представления! Я почувствовал себя плюгавым лысеющим ленивцем, из тех, что притащил с собой Ганнибал, ленивцем, которого обесчестила стая циничных и жестоких молодых волков, его собственных детей, которых он любил больше жизни — зазвала, как говорится, на рюмочку, надсмеялась, надругалась и выставила вон, на улицу… Нехорош я им… Кто я для них? Старый ленивец. Они же — волки. Это, брат, совсем другой коленкор. Волк — это успех, победа. А что такое ленивец?.. Справедливости ради стоит сказать — меня действительно мучают газы и прочее брюзжание. По делу, и без дела… Ну, так что ж? Эх, дети, дети, скоро и у вас будут дети. Кто, интересно? Пираньи? А ну, как снова ленивцы?.. Рыси, скорее всего. Как думаете, Цезарь?
НЕРОН От ленивцев действительно могут случиться волки?
ФАОН Еще как! Уж мы-то с вами знаем!.. (Осекается.) Впрочем, я отвлекся. Простите… И вот иду я, гонимый ветром, куда глаза глядят. Разумеется, с трудом передвигая ноги, как всякий ленивец… Не плачу. Еще не могу придти в себя, так что слез пока нет. Иду и думаю — только бы они простили меня. Я всегда так думаю, когда дело касается детей. Привык во всем винить себя. Даже когда и не виноват… Между прочим, младшенький Алеша всегда целует меня. Всегда. Даже когда ударит, после непременно поцелует… Итак. Иду. Напеваю какую-нибудь копеечную песенку… Чуть слышно… Если взглянуть со стороны — тяжело больной ленивец. Психически больной… Ночь. Темно. Не видно ни зги. И вдруг — выстрел в голове. Кто-нибудь из погорельцев выстрелил из берданы. Случайно или нарочно — история умалчивает. Кровь.
СПОР Кровь откуда?
ФАОН И ты следишь за моей мыслью, Спор? Это приятно. Это чрезвычайно приятно… Без крови ничего не бывает, Спор. Без крови, как говорится, и клоп не насытится… Иногда я бываю излишне дерзок. Прости. Это из любви к Цезарю… Итак. Искры из глаз. Но я не понимаю, что это выстрел и не понимаю, откуда искры… Падаю. Навзничь. Возможно перелом. Руки или ноги. Мученическая боль и искры… Что за искры? Откуда?.. Первое, что приходит в голову — боги сжалились надо мной. Пришли на помощь… И вот я обращаюсь к ним — О, боги, видите ли вы, что сделалось со мной?! Как низко пал ваш преданный слуга и брат?! Ленивцы чрезвычайно напоминают людей, если, конечно, ты видел их когда-нибудь, Спор. Итак. Мне некого винить. Я сам, все сам, ваш лицедей и лирик, ваш преданный слуга и брат! Когда б я был хоть на сто лет моложе, уж я бы смог подняться, пусть и без ноги, ваш преданный слуга и лирик. Но не теперь, когда любовь моя детей моих убила!.. Когда любовь моя детей моих убила… (Пауза.) Приблизительно так.
Пауза.
СПОР (С очевидной иронией.) Да.
Пауза.
НЕРОН Фаон, зачем ты пил из лужи?
ФАОН А вдруг?
Пауза.
СПОР (Нерону.) Бред, Цезарь, разве ты не видишь, что он бредит?
НЕРОН (Спору.) Однако он владеет высоким слогом.
ФАОН Как вы сказали, Цезарь?
НЕРОН (Спору.) Изъясняется как патриций.
СПОР Да он пьян.
ФАОН Что вы, Цезарь?! До патриция мне еще далеко!.. Впрочем, кто знает? Откуда, что и как?.. Впрочем, это — совсем другая история. На сей раз история, не имеющая никакого отношения к голосам. Скорее — судьба, немая и слепая судьба. И потом, уж вы меня простите, голоса — голосами, а я как-нибудь сам по себе, слава богам. Еще умею отличить, что подлинное, а что настоящее. Хотя сомнения, признаться, терзают меня. Без сомнения. Мнение, терпение, мучение. Мучение, да и только. Но и мучение дано нам в данность. Разве не так?.. А вы, прошу прощения за назойливость, о чем подумали, Цезарь, когда я припал к вашему бокалу?
Пауза.
НЕРОН (Спору.) Разобрать смысл в его словах невозможно, но то, что он изъясняется как патриций — очевидно.
СПОР (Нерону.) Теперь все изъясняются как патриции.
ФАОН (Смеется.) Так я и думал. Я вам вот что на это скажу, друзья мои: всякая ягода, неровен час, созревает, как бы солнце ни жгло и как бы ни хмурилось небо. Мудрость, она и в потемках тлеет.
Пауза.
СПОР (Нерону.) Теперь всякая собака изъясняется как патриций.
ФАОН Разве ленивец не точная метафора? Кто мы, как не ленивцы?.. Что же касается волчат? Да, мы не устаем их любить, даже когда их зубки смыкаются на нашем горле, даже и на смертном одре. Однако мало кто из нас задумывается, наши ли они дети? в том, настоящем смысле. И дети ли они вообще… Вы, как никто понимаете меня, Цезарь.
Пауза.
СПОР (Нерону.) Ты сделал их такими… Дал свободу. Показал деньги. Научил изысканной любви. Привил демократию, просветил. Приобщил к искусствам и казино. Научил завязывать галстуки и прикалывать булавки, носить подтяжки и есть китайскими палочками, играть в боулинг и смеяться. Главное, ты научил их много и задорно смеяться.
НЕРОН Довольно.
СПОР Как будет угодно.
Пауза.
НЕРОН Фаон, зачем ты пил из лужи?
ФАОН Стратегия.
СПОР (Нерону.) Бред, Цезарь, разве ты не видишь, что он бредит?..
Пауза.
НЕРОН Вот что, Спор, напейся из лужи.
Пауза.
СПОР Зачем?
НЕРОН Так, на всякий случай.
Из-за пригорка появляется компания молодых людей с пращами и ружьями. Они приближаются к Нерону. Останавливаются. С любопытством изучают его.
НЕРОН Пора? (Пауза.) Вы за мной?
ФАОН Нет, нет, Цезарь. Это мои дети, я только что хвастался ими. Это мои дети. Они не причинят вам вреда. Вред они могут причинить только своему отцу. Мне то есть.
Пауза.
НЕРОН Почему же они не приветствуют своего императора?
ФАОН Они не умеют говорить. Простите их, Цезарь.
НЕРОН Зачем они пришли?
ФАОН Любопытство привело их.
НЕРОН (Молодым людям.) Уже недолго осталось.
ФАОН Что вы имеете в виду, Цезарь?
НЕРОН Свою смерть.
ФАОН Вы испугались моих ребятишек?
НЕРОН Я совершенно спокоен. Ни один мускул на моем лице не дрогнет… Не дрожит, взгляни?
ФАОН Нет.
НЕРОН Прекрасно. (Молодым людям.) Я еще не готов… Но ждать вам недолго.
ФАОН Они не причинят вам вреда.
НЕРОН Это хорошо. (Пауза.) Что же ты не пригласишь сыновей к столу? Молодые люди обычно любят поесть.
ФАОН По ночам. Только по ночам.
НЕРОН Вот как?
ФАОН Да… Охота. Дичь. Сырое мясо. Охотники. Волки. Сырое мясо. Кровь, опять же. И прочее и прочее.
НЕРОН Вот как?
ФАОН Да.
Пауза.
НЕРОН (Молодым людям.) Хороши были бы бифштексы с кровью, не правда ли, молодые люди? (Пауза.) Может быть, угостить их шоколадом?
ФАОН У них сахарный диабет. Во всяком случае, у них зуд. Вы не знаете, Цезарь, зуд характерен для сахарного диабета?
НЕРОН Характерен.
ФАОН Так я и знал.
НЕРОН Что же им предложить? Что им интересно?
ФАОН Разное.
НЕРОН Что разное?
ФАОН Как накрывают на стол, роняют посуду, это им смешно… как предают друг другу блюдо, а блюдо возьми, да и выскользни… как пьют вино, пьянеют и плюются… другое разное. К примеру, простите великодушно, отрыжка.
НЕРОН Что?
ФАОН Отрыжка, дрожь, рвота, всевозможная физиология, одним словом… Это — юношеское… Юность.
Пауза.
НЕРОН (Молодым людям.) С нами девица… Терция… До неприличия хороша собой… В неглиже. Только чулки и перья… Выпила вина. Теперь спит… Уснула… Девица.
ФАОН Девицей их не удивишь. Кого в наше время удивишь девицей? Они девиц видели.
НЕРОН Что же им предложить? Что им интересно?
ФАОН Им интересно на живого императора посмотреть.
Пауза.
НЕРОН Ни один мускул не дрогнет.
ФАОН Не мудрено. Вы — величайший актер. Михаил Чехов в сравнении с вами…
НЕРОН Ты уже говорил. Они знают, кто такой Михаил Чехов?
ФАОН Нет.
НЕРОН Вот как?
ФАОН Откуда, Цезарь? Вам нечего бояться, Цезарь.
Пауза.
НЕРОН (Закрывает глаза.) Какая-то невиданная безмятежность.
ФАОН Осмелюсь заметить, человек всегда покоен, когда вот так отчетливо видит свое будущее. Как говорится, в непосредственной близости.
Один юноша отделяется от толпы, подходит к Фаону и целует его.
ФАОН Спасибо, Алеша.
Юноша возвращается на свое место.
НЕРОН Славный.
ФАОН Это — Алеша.
НЕРОН (Открывает глаза.) Славный Алеша.
ФАОН Не стану спорить.
Пауза.
НЕРОН (Молодым людям.) Терция должна переодеть меня, подготовить… переодеть в чистое… (Фаону.) А где Терция?
ФАОН Спит.
НЕРОН (Молодым людям.) Она спит… Уснула… Ну, что же, пусть поспит. Нам спешить некуда… Мы никуда не спешим?.. А что, Фаон, Терция на самом деле спит?
ФАОН Спор говорит, что спит.
НЕРОН А на самом деле?
ФАОН Разные мысли в голову приходят. В том числе и дурные.
НЕРОН Гони дурные мысли, Фаон. (Пауза. Молодым людям.) Вам, молодые люди, не приходилось видеть, как императоры пьют из лужи?
ФАОН Они не говорят.
НЕРОН Почему?
ФАОН Не знают слов.
НЕРОН Хорошо. (Пауза.) Хочешь, чтобы я почитал им Гомера?
ФАОН Не поймут.
НЕРОН Хорошо. (Спору.) Ну, что же, Спор, мы с молодыми людьми ждем тебя.
СПОР Я неплохо играю на раковине…
НЕРОН Ты отвратительно играешь на раковине. Мы ждем.
Спор неохотно подходит к луже, наклоняется и пьет.
Спор отрывается от лужи.
СПОР Довольно?
НЕРОН (Молодым людям.) Как вам это нравится?.. Вот до каких низменностей может дойти император, Нерон, к примеру, всецело предавшись отчаянию и… прочим угрызениям… (Пауза.) Вот что, Спор, все же приведи Терцию.
Спор направляется к машине, возвращается с Терцией на руках. На ней костюм танцовщицы бразильского карнавала с головным убором из перьев страуса.
Спор кладет Терцию в ногах у молодых людей.
Молодые люди смеются и уходят.
ФАОН Трогательные. Не правда ли, Цезарь?
СПОР Как пингвины.
Пауза.
ФАОН А что, Цезарь, христиане действительно пьют кровь своих младенцев?

 

ПРИТЧИ
Стол накрыт.
Нерон, Спор и Фаон приступают к трапезе.
Терция спит, время от времени ворочаясь во сне.
НЕРОН Вот скажи, Фаон, ты умеешь завязывать галстук?
ФАОН На этот счет я знаю одну распрекрасную притчу, Цезарь. Сидит лисица с петлей на шее на дереве и делает маникюр. К ней подходит игуана и спрашивает, — Ты, что же, лисица, научилась делать маникюр? Нет, отвечает хитрый зверь и прыгает с дерева прямо на лысину ящерице. (Смеется.) Не трудно представить себе реакцию. (Смеется.) А ведь уже смастерила петлю. (Смеется.) К вопросу о галстуках (Смеется.) Что значит инстинкт! (Мало-помалу успокаивается.) Впрочем, я не расслышал вашего вопроса, Цезарь. Какой-то гул в голове.
Пауза.
НЕРОН Откуда в Риме игуаны, Спор?
СПОР Ты же знаешь ответ.
НЕРОН Ганнибал?
СПОР Разумеется.
Пауза.
НЕРОН (Спору.) Откуда, по-твоему, Спор, они знают притчи?
СПОР Ты научил.
НЕРОН Да не учил я их притчам! Я сам их не знаю… Никогда не знал… Не смешно. Неинтересно.
СПОР Почему?
НЕРОН Не угадываю, не чувствую, не осознаю.
СПОР Почему?
НЕРОН Что?
СПОР Почему так происходит?
НЕРОН Не задерживаются в памяти… Не знаю. Не чувствую… Почему? Не знаю почему.
СПОР Но ты задумывался над этим?
НЕРОН Не было ни повода, ни смысла.
ФАОН Числа, коромысло.
СПОР А это, наверное, важно, Нерон. Как думаешь?
НЕРОН Разве?
СПОР Ты же хочешь разобраться в том, что происходит?
НЕРОН Представь себе, нет.
Пауза.
СПОР Раздражаешься.
НЕРОН Что?
СПОР Нервничаешь.
НЕРОН Ни один мускул не дрогнул, спроси Фаона.
Пауза.
СПОР Работает мельница.
НЕРОН Мельница?
СПОР Мельница, мельница.
НЕРОН Какая мельница?
СПОР Та самая, внизу живота.
Пауза.
НЕРОН Мельница?
СПОР Я бы так назвал это.
НЕРОН Почему мельница?
СПОР (Смеется.) А что же еще?
Пауза.
ФАОН Все перемалывает, Цезарь… Как говорится, перемелется, мука будет… Как говорится, и это пройдет.
Пауза.
НЕРОН Притча?
ФАОН Притча.
НЕРОН Вот видишь, я не понял.
СПОР Знаешь, почему?
НЕРОН Да не желаю я знать ничего такого. Зачем ты мучаешь меня, Спор?
СПОР Ну, что же? На ‘нет’ и суда нет.
Пауза.
ФАОН Осмелюсь заметить, суд нынче таков, что уж лучше бы его и не было. Без суда, как это не странно, справедливости наблюдается много больше. Осознание этого чрезвычайно опасно, но ввиду того, что граждане Рима исчерпаны и нежны…
СПОР Нерон исчерпан и нежен… И беспомощен.
НЕРОН Если хочешь сказать что-то, Спор, скажи.
СПОР Я сказал.
НЕРОН Что ты сказал?
СПОР Работает мельница.
НЕРОН Это — намек?
СПОР Не исключено.
НЕРОН Говори прямо. Руби. Я позволяю. Руби. Я спокойно приму все, что ты хочешь сказать… Говори. Я совершенно спокоен… Руби. Что тянуть кота за хвост?
СПОР Я сказал.
НЕРОН Что ты сказал?
СПОР Работает мельница.
НЕРОН Дальше что? Эти притчи убьют меня. Что дальше, Спор?
ФАОН В минуты испытаний человек часто тянется к животным, сам того не замечая. Теперь — кот. Скольких уже вспомнили мы сегодня?
НЕРОН Ну, что же ты молчишь, Спор?
СПОР Обидишься.
НЕРОН Исключено.
СПОР Обидишься, испугаешься.
НЕРОН Ни один мускул не дрогнул, спроси Фаона.
СПОР Хорошо… Но я предупреждал тебя, Цезарь.
НЕРОН Предупреждал.
Пауза.
СПОР Видишь ли, Цезарь, всех граждан можно условно на две категории. На тех, кто рассказывает притчи, и тех, что внемлет им.
НЕРОН Я — скорее второе… С некоторыми оговорками.
СПОР Нет, Нерон, ты — не первое и не второе.
НЕРОН Что же я, в таком случае?
СПОР Пленник. Персонаж… Не актер — персонаж. Улавливаешь разницу?
НЕРОН Чей персонаж?
СПОР Персонаж притчи. Смысла которой ты понять не хочешь… и не можешь. Бабочка в тенетах… Угорь в банке…
Пауза.
НЕРОН Всё?
СПОР Всё.
Пауза.
НЕРОН Что из этого следует? На что должен я обидеться?
СПОР Ты не принадлежишь себе, Цезарь. Нет Нерона. Понимаешь? Нет, и не было никогда!
ФАОН В сердцах! Это он в сердцах! Он любит вас, Цезарь, хотя и не достоин такой любви…
НЕРОН (Улыбается.) Не перестаю удивляться тебе, Спор. С видом мудрого мудреца ты сообщаешь мне банальность, если не сказать вопиющую банальность… Ты прав. Я всегда был другим. Совсем другим… Возможно, я — не человек. Что-то другое, хотя внешнее сходство поразительно… Но этого быть не может. Следовательно, меня нет… Об этом знают все, Спор… Увы, ты оказался глупее, чем я думал, Спор.
ФАОН Цезарь возвращается! Слава Цезарю!
Пауза.
НЕРОН (Спору.) Подай, пожалуйста, мне пальчики.
Спор недвижим, на глазах слезы.
СПОР Вот и к пальчикам ты им приучил.
ФАОН (Протягивает Нерону блюдо.) А я не люблю пальчики. Они кажутся мне слишком острыми и скользкими.
СПОР До тебя в Риме и подумать не могли о том, что пальчики…
НЕРОН (Взрывается.) Довольно! Все это было до меня! Было, было!..
ФАОН Было, было, было, было… Эхо… Что, Цезарь, ловко я изобразил эхо?
СПОР (Нерону.) Без смака.
НЕРОН Что?
СПОР Не так сочно… При тебе они вошли во вкус.
НЕРОН Ну, может быть… может быть ты и прав… я как-то не задумывался над этим… может быть, ты и прав… И хватит об этом… Фаон, подай ушки.
Спор подает Нерону блюдо.
ФАОН А я не люблю ушки. Они кажутся мне горькими…
СПОР Оставь свое мнение при себе, Фаон!
ФАОН Между прочим, глас народа…
СПОР Помолчи!
Пауза.
ФАОН Любовь, Спор…
СПОР Заткнись!
Долгая пауза.
ФАОН Какой-то гул в голове. Вы не наблюдаете гула в голове. Цезарь?
Пауза.
НЕРОН Они же сами просили этого, Спор, разве не так?
ФАОН Осмелюсь заметить, мы всегда что-нибудь просим. Наша плоть всегда чего-нибудь просит.
СПОР Их плоть дремала, а ты разбудил ее, Цезарь.
Пауза.
НЕРОН Так думают все?
ФАОН Далеко не все, далеко…
НЕРОН Так думают все, Спор?.. Только говори правду — я знаю, что ты насмешник и… насмешник.
СПОР Большинство.
Пауза.
НЕРОН Ненавидят меня?
ФАОН К чему вспоминать, домысливать?.. Разбудил, пробудил, побудил… разбудил, разбередил, раззадорил… простите, Цезарь.
НЕРОН Продолжай.
ФАОН Зачем, Цезарь?
НЕРОН Продолжай.
ФАОН Я бы сказал так. Осмеял, но выучил.
СПОР Упростил и распустил.
ФАОН Окропил, но высушил. Оскопил, но вылечил. Унизил, но возвеличил. Одновременно.
СПОР Разрушил и воспарил.
Долгая пауза.
НЕРОН Теперь все это не имеет никакого значения… Подай, пожалуйста, голову, Спор.
Спор протягивает Нерону накрытое салфеткой блюдо.
ФАОН (Отвернувшись.) Еда, еда… четырежды кутерьма, набить твою плоть… четырежды тать, плоть его знать, стать, перестать… блох твоих ох… тать, еще тать, плоть, плоть, плоть через плоть…
НЕРОН Почему ты отвернулся. Фаон?
ФАОН Никак не могу привыкнуть к головам.
Нерон осторожно снимает салфетку. Под салфеткой — аквариум с угрями. Все, за исключением Нерона, смеются, аплодируют.
НЕРОН (Грустно.) Смешно.
Пауза.
СПОР (Нерону.) Что касается…
НЕРОН Довольно, Спор!.. Довольно! Я устал… Мне нынче грустно… Казалось, что встречу этот день с улыбкой. Как всегда. Ты же знаешь меня, я умею держать себя в руках. Не тут то было. Грустно… Очень и очень грустно, Спор… А грусть — это недруг, согласись.
ФАОН (С восхищением.) Настоящий поэт! Кто, кроме поэта, скажет ‘недруг’? Скажут — чушь, бред, дерьмо. В крайнем случае ‘дерьмо собачье’. А здесь — ‘недруг’!.. Ах, как хотел бы я стать поэтом! Скажите, Цезарь, этому можно научиться?
НЕРОН Не знаю.
ФАОН Я подозревал… Жаль. (Пауза.) Темнеет. Нужно бы поторопиться. В темноте мы заблудимся и никогда не доберемся до моего дворца. Мало того, простудимся и подхватим потешные болезни.
СПОР Потешные болезни подхватывают по другой причине.
ФАОН Не скажи. У меня на этот счет свое мнение… Мы рождаемся с ними. Они передаются нам от многогрешных наших родителей, тем, в свою очередь, от прародителей и так дальше. Так что болезни эти, скорее печальные, нежели потешные, всегда с нами. Когда же мы переохлаждаемся, или неумеренно употребляем вино…
СПОР Какую чушь ты несешь, Фаон?!
ФАОН Я беседую с императором, если тебе невдомек.
НЕРОН То что ты сейчас произнес — притча, Фаон?
ФАОН В известной степени.
БРЮМЕР
Нерон, Спор и Фаон, уже во хмелю, продолжают трапезу.
НЕРОН Нужен хор, друзья мои! Без хора всякая трапеза, равно как и всякое представление безжизненно и пресно!
ФАОН А мои мальчики поют. Пение довольно странное, больше напоминает мычание или вой, прошу прощения. Однако если перетерпеть минут пять, выстраивается этакая мелодия…
НЕРОН Я бы спел с ними, пожалуй.
ФАОН Да что вы?
НЕРОН А что?
ФАОН Вы, Цезарь, нисколько не бережете себя!
НЕРОН Я, Фаон, в сущности, молодой человек…
ФАОН Это так, вне сомнений, Цезарь, но теперь? после чудовищных событий, наитий, перипетий… Нет, нет, только исключительный покой и уединение. В тиши, с учениками. Ученики — вот то, что нужно. При пении цикад пить молодую кровь… иль с молодой вакханкою в беседке… Нет, никаких вакханок. Строго. Серьезно. Ученики.
НЕРОН Ученики есть, Фаон.
СПОР Кто? Прыщавый Лаврентий, да горбатый Феликс?
НЕРОН Я бы сказал — весь Рим. Отныне — на века.
СПОР Какова же их благодарность?.. Какова благодарность учеников твоих, спрашиваю я?.. Чрезвычайно актуальный вопрос, не находишь?.. Не они ли теперь точат ножи на своего учителя?
Долгая пауза.
ФАОН (С благоговением.) Задумался… Поэт!.. Завидую вам белой завистью, Цезарь.
СПОР Какова их благодарность, Цезарь?
Пауза.
НЕРОН Лисица эта теперь из головы не выходит.
ФАОН Вам понравилась моя притча?
НЕРОН Может быть, все дело в осени? Что нынче? сентябрь, октябрь?
ФАОН Брюмер.
НЕРОН Месяц туманов. Да, да, да. Во всем виновата осень… Ты как думаешь, Спор?.. Ты о чем-то спрашивал меня несколько раз?
СПОР (Нерону.) Я рассуждал о благодарности твоих учеников.
НЕРОН Благодарность. Да… Месяц туманов. Да… Смерти я не боюсь по определению. Про лисиц сам знаю множество историй. И представлял лисицу не раз. И в винограде и в любовном томлении… Определенно причина грусти — брюмер… Я, кажется, немного задумался, Спор.
СПОР А я отвечу.
НЕРОН Кому?
СПОР Себе самому. (С наигранным пафосом.) Вот она, благодарность! Здесь и сейчас!.. Налицо и на лицах!.. Наречем ее кратким словом ‘страстомученичество’!.. В благодарность Цезарь обречен на страстомученичество, терзания нечеловеческие. Кто?! — спрашиваю я себя. И я же отвечаю. Нерон. Доброхот и либерал!.. Что делает? Страдает!.. За что? За жертвенность и щедрость!
Пауза.
ФАОН Вот не может быть, Спор, чтобы погорельцы не являлись тебе. Ты скрываешь. Признайся.
НЕРОН Как же я скучаю без хора! Здесь непременно нужен хор. Усилить, непременно усилить твои слова, Спор, понимаешь? Все должно быть ярче. Дождь, согбенный Фаон, беседа о лисице, эти твои слова. Здесь непременно нужен хор!
СПОР (Про себя.) Наступит ночь и хор вернется.
НЕРОН Что?
СПОР (Громко.) Я не раз предупреждал тебя, Цезарь, будь осторожнее, когда кормишь людей. Они ненасытны.
НЕРОН Я немного отвлекся. Что ты говоришь?
СПОР Какова их благодарность? — вопрошаю я. Речь о твоих возлюбленных учениках. Чрезвычайно актуальный вопрос, не находишь?.. Я рассуждаю о благодарности. Какова же благодарность на поверку? возмущаюсь я… Кто? Доброхот и либерал. Речь о тебе, Цезарь. Что делает? Терпит муки в результате. За что?.. За жертвенность и щедрость. Результат именно таков. Сам видишь, Цезарь… Дальше я вспоминаю, что давно еще, в прежние более спокойные и уж никак не предвещавшие беды времена, я предупреждал тебя, будь осторожнее, когда кормишь людей. Они ненасытны эти люди.
Пауза.
НЕРОН Да, да, да… и эти и те, да, да, да. Они были такими и до меня. Они были такими всегда.
СПОР Согласен. Но ты должен был задуматься над моими словами, прежде чем…
НЕРОН Сколько помню, у них только и разговоры, что об еде, да о любви… да об еде… Значительно реже о войне… О войне много реже.
СПОР Прежде чем разрешать им…
НЕРОН Не поверишь, даже и на самой войне. Казалось бы, о чем можно говорить на войне, кроме собственно войны? Когда война и справа и слева, и в воздухе и позади, а впереди только враг. О чем можно говорить?.. Выясняется. О любви, да о том, как бы поскорее набить утробу.
Пауза.
СПОР Прежде…
НЕРОН Уж, казалось бы, война, страсть, вдохновение и все такое? Какой аппетит, когда конечности, куда не повороти взор? Ан нет.
Пауза.
СПОР Хочется донести до тебя одну мысль.
НЕРОН Знамена, вымпелы, кони, боевые слоны, почему-то посуда, ну и конечности, разумеется. Верхние конечности, нижние конечности… Головы… Все, естественным образом, в крови и в грязи… Страсть… Неубранные арбузы. Арбузы и головы. Головы и арбузы. Арбузы и головы… Еще стенают. И плотный, точно из клочьев мешковины, пар — дело к зиме…
Пауза.
СПОР Хочется поделиться с тобой одним соображением.
НЕРОН Изволь.
СПОР Прежде чем либеральничать…
НЕРОН И вот уже через каких-нибудь полчаса, самое большее час… (Смеется.) Выпьют вина, покушают, как следует, и ну любить друг друга… Иногда вновь побьются немножко. Немножко. На показ… Проголодаются, снова им кушать подавай. Покушают, и ну играть. Резвятся прямо как лисички. Вот опять лисички, Фаон!
ФАОН Мне тоже очень нравится эта история. Всегда, Цезарь, уместна. Как говорится, на все случаи жизни.
НЕРОН А ты любишь лисичек, Спор?.. Лисичек… Что ты так смотришь на меня? По-моему в них нет ничего предосудительного… Во всяком случае, прежде мне так казалось. Шерстка, глазки блестят, язычки розовые…
СПОР Цезарь!
НЕРОН Да?
СПОР Прошу тебя…
НЕРОН Слушаю.
СПОР Хотя бы теперь, когда смерть близка…
НЕРОН (Отмахивается от Спора.) Еще в детстве, как сейчас помню, приходят… Женщины, мужчины. С такими же, что и ваш покорный слуга детьми приходят, и с теми, что постарше и совсем маленькими. Кушать, говорят, очень хочется. Поиграть, страсть, как хочется… в разные взрослые игры, но, прежде, что-нибудь покушать. Заметь, в первую очередь покушать… Что угодно, лучше всего, конечно, хлеба, но если у вас, у нас, то есть, остались только эклеры, можно и эклеры… Так уж закончились эклеры… Может быть, заливного? Так нет и заливного… И ни одной куропаточки? Ни рябчика, ни куропаточки… Где же они?.. Улетели. Ну, что сказать, когда вопрос таким образом представлен?.. Что же делать? Заметь, хлеб уже и не упоминают… Раки. Пусть будут раки. Простая полезная пища. Хорошо. Очень хорошо… Отчего же не сходить, да и не наловить? Вот вопрос. Уж раков-то в реке всегда в достатке. А рыба? Кладезь фосфора? Рыбу тоже можно изловить. Да только ее приготовить надобно. На это время требуется. А дети голосят, заходятся. Детей — во множестве. Очень, очень плодовиты. Чего удивляться, когда такие игры с утра до ночи, с утра до ночи. Юг! Италия! Солнце! Кровь кипит!.. Но, я — о детях. Иные так наголодались, что вот-вот, не ровен час, преставятся. Им прямо теперь, сию секунду надобно… Ладно. Сошлись на козьем молоке. Это — вполне, и это — немедленно. Козы — удивительные животные, удивительные. В особенности их глаза. Ты любишь коз, Спор? Что за глаза!.. Отвлекся… Ну, что же? Попили молока. Хорошо. Очень хорошо. Плач понемногу затихает…
Терция пробуждается, пошатываясь, подходит к столу, с жадностью пьет и закусывает.
СПОР Сколько тебе было лет?
НЕРОН Что?
СПОР Сколько тебе было лет?
Пауза.
НЕРОН И все это — жизнь, Спор. Все — жизнь… При чем же здесь я? Разрешил то, что не требует ничьего позволения? Смешно.
СПОР Сколько тебе было в ту пору?
НЕРОН Помню себя месяцев с трех… В шесть месяцев я уже декламировал Гомера.
СПОР И тебе не было страшно?
НЕРОН Что страшного в Гомере? Разве только сам он. Судя по изображениям, он был удивительно нехорош собой. Но можно ли верить изображениям?.. Даже если это так, Спор. Это — Гомер, не забывай. Гомер!.. Кто лучше Гомера есть?
Пауза.
СПОР Кричали?
НЕРОН Кто?
СПОР Женщины, мужчины.
Пауза.
НЕРОН Когда?
СПОР Когда играли.
НЕРОН Обязательно… Это же не тихие игры… Ты думал, речь идет о тихих играх? Нет… Ты не знаешь что такое тихие игры, Спор?.. Где ты вырос? Ты что, с Крита? Или с Марса?.. Нет?.. Объясняю. Тихие игры это — пяточки, мышки, нырки, завлекалки, угол. Для тех, что постарше — душная, анонимная переписка или мешок. Мешок и утопленник — совсем тихие игры. Я их не люблю, откровенно говоря. В них нет ни света, ни воздуха.
Пауза.
СПОР Им было больно.
НЕРОН Кому?
СПОР Всем им.
Пауза.
НЕРОН Откуда ты знаешь?
СПОР Со мной играли так.
НЕРОН И что?
СПОР Это очень больно.
ТЕРЦИЯ Очень больно.
Пауза.
НЕРОН Не знаю. Не исключено. Очень может быть. И что?.. И мне бывало больно. Мне и теперь больно. И что?.. Это плохо?.. К чему ты клонишь?.. А что такое боль, Спор? Или ты не знаешь, что боль может обернуться сладостью?.. В отдельных случаях, и даже нередко. (Пауза.) Вообще, что тебе нужно от меня? Чего ты хочешь, Спор? Кто ты? Судья? Где твоя мантия в таком случае? Где твой молоточек? Дай мне полюбоваться твоим молоточком… А, может быть, ты истица? Где твои слезки, истица?.. Откуда ты такой взялся? Откуда ты пришел? С Крита, из Галии, а, может быть, с Марса?.. А, может быть, с фермы? Лишенный девственности ягненок по имени Спор… Ягненок или судья? Кто? Судья или ягненок?.. Или прокурор Вышинский?!
Терция смеется и хлопает в ладоши.
ФАОН Обожаю!
Пауза.
НЕРОН Спор, ты забываешь, я родился актером. У актеров душа подвижная. Актеру все — игра, все — музыка… Ты же сам озорник, да еще какой! К чему ты затеял этот вялотекущий слабосоленый мелкозернистый разговор?
СПОР Хочется понять.
НЕРОН Что тебе нужно понять?
СПОР Как случилось.
НЕРОН Что?
СПОР То, что случилось.
Пауза.
НЕРОН Понял?
СПОР Нет.
НЕРОН Почему?
СПОР Ты не слышишь меня. Не хочешь слышать.
НЕРОН Комедия.
СПОР Да нет, трагедия. Трагедия, брат, получается.
НЕРОН Уверен?
СПОР Абсолютно.
НЕРОН А я как раз трагический актер. Во всяком случае, считаю себя трагическим актером…
Пауза.
СПОР Счастливого избавления в конце не предвидится, Цезарь.
НЕРОН Уверен?
СПОР Абсолютно.
Пауза.
НЕРОН Но, может быть…
СПОР Нет.
Долгая пауза. Терция подходит к Нерону, садится рядом, кладет его голову себе на колени, гладит.
ТЕРЦИЯ Я вот я вам расскажу, Божественный, какая у нас будет тихая и покойная жизнь… Я куплю вам берет, буду укрывать ноги пледом… Вечерами будем смотреть снег… Снег, снег. Сибирь — это ослепительный, пахнущий хвоей снежный океан, Божественный. Холодно… Но вам холод нипочем. Ваши ноги укутаны красным клетчатым пледом. Ноги должны быть в тепле. Ноги обязательно должны быть в тепле. Разве вы не знаете, что все беды начинаются с холодных ног?.. Затопим печь. Будем слушать, как потрескивают поленья. Вы любите, Божественный, слушать треск поленьев?
НЕРОН Я никогда не слышал треска поленьев.
ТЕРЦИЯ Это — как цикады. Очень похоже на цикад.
Пауза.
НЕРОН Ты умеешь петь?
ТЕРЦИЯ И петь и танцевать. И шествовать.
НЕРОН Шествовать.
ФАОН Подразумеваются карнавальные шествия.
НЕРОН Карнавальные?
ТЕРЦИЯ Карнавальные шествия.
НЕРОН Только не шествия, прошу тебя!
ТЕРЦИЯ Хорошо, хорошо.
НЕРОН Никаких шествий!
ТЕРЦИЯ Хорошо.
Нерон вновь кладет голову на колени Терции.
НЕРОН Я так устал от шествий!
ТЕРЦИЯ (Гладит Нерона.) Устал, бедненький. Очень устал.
НЕРОН Но тебе хочется шествовать?
ТЕРЦИЯ Нисколько.
НЕРОН (Вскакивает.) Тебе хочется шествовать!
ТЕРЦИЯ Нет.
НЕРОН Хочется, я знаю!
ТЕРЦИЯ Да нет же!
НЕРОН Все. Все буквально врут мне. Почему? Разве я требую этого?
Нерон ложится на спину.
ТЕРЦИЯ Ты простудишься, Божественный.
НЕРОН (Видит дирижабль.) Что это?
ТЕРЦИЯ Где?
НЕРОН Там, в облаках.
ТЕРЦИЯ (Поднимает голову.) Большая небесная рыба, наверное.
ФАОН Это дирижабль, Цезарь.
НЕРОН Дирижабль?
ФАОН Если не галлюцинация.
НЕРОН Нет, это не галлюцинация.
ФАОН Одному Янусу доподлинно известно, что галлюцинация, а что — нет.
НЕРОН Это — не галлюцинация.
ФАОН Вам виднее. Вы с Янусом, насколько мне известно, на короткой ноге… Скажите, Цезарь, вы с Янусом на короткой ноге?.. Только Янусу доподлинно известно… Впрочем, не исключено, что и Юпитер знает. Безусловно, Юпитер должен знать…
НЕРОН Это — не галлюцинация!
ФАОН Нет?
НЕРОН Нет.
ФАОН В таком случае — дирижабль.
Пауза.
НЕРОН Красавец!.. Интересно, что у него внутри?
ФАОН Пустота, осмелюсь доложить.
НЕРОН Нет.
ФАОН Нет?
НЕРОН Нет.
Пауза.
ФАОН Что же там, Цезарь?
НЕРОН Рим.
ФАОН Внутри?
НЕРОН Да.
ФАОН А почему Рим?
НЕРОН Рим.
Пауза.
ФАОН Ах, в этом смысле? В том моем смысле? В том смысле, что пустота? Пустыня?
НЕРОН Почему пустыня?
ФАОН Ну как же? Что такое теперь Рим?
НЕРОН Хочешь напомнить мне о том, что Рим сгорел?
ФАОН Нет, нет, другое, совсем другое. Я хочу сказать, что Рима никогда не было. Рим — чья-то придумка. Притом не самая лучшая, Цезарь, придумка.
НЕРОН Может быть, ты и прав. В этих твоих словах есть толика смысла.
ФАОН Благодарю, Цезарь! Жаль, что мои волчата, я называю своих детей волчатами…
Пауза.
НЕРОН Чего они ждут, Фаон? Почему не нападают?
ФАОН Кто?
НЕРОН Летчики. Бомбометатели и стрелки… Они хотят насладиться моим страхом? Но ты же видишь, Фаон, что страха во мне нет. И быть не может… Зачем ты увязалась за нами, Терция?
ТЕРЦИЯ Обожаю путешествия.
НЕРОН Я хотел отдать тебя молодым волкам, Терция.
ТЕРЦИЯ Зачем?
НЕРОН Представления не имею.
ФАОН (Терции.) Цезарь репетирует.
НЕРОН Цезарь не репетирует.
ФАОН (Терции.) Приходили мои дети. Я про себя, не без иронии, называю их молодыми волками. Они — немного странные, но славные… Даже если бы шальная мысль пробралась в светлую голову Цезаря, она тотчас превратилась бы в шутку, не более, не более того… Ты же знаешь, Цезарь — большой весельчак. Цезарь отлично знает — волчатам не нужна Терция. Цезарь пошутил.
НЕРОН Цезарю теперь не до шуток. Цезарь всерьез хотел отдать Терцию молодым волкам на съедение… Ты слышишь меня, Терция?
ТЕРЦИЯ Слышу.
Пауза.
НЕРОН Что скажешь?
ТЕРЦИЯ Женщины никогда не торопятся с выводами, Божественный. Настоящая женщина сначала взвесит все за и против, вдоль и поперек, построит план сожаления и утешения, рассмотрит путь отступления, а уже затем пожурит или похвалит.
Пауза.
НЕРОН Я так устал… Хочется вымыться, смыть все с себя всю эту грязь, грязь… Спор!
Спор неохотно направляется к ванне, взваливает ее край себе на плечи и по-черепашьи медленно движется к авансцене.
Фаон поднимается, берет за ноги Нерона и возобновляет шествие по кругу.
ТЕРЦИЯ Куда ты, Божественный?
СПОР (На время останавливается, смеется.) Знаешь, на кого ты теперь похож, Цезарь?.. На куклу. На тряпичную куклу (Возобновляет движение.)
НЕРОН Что ты делаешь, Фаон?
ФАОН Потерпите, Цезарь, скоро придем.
НЕРОН Куда?
ФАОН По моим расчетам, недолго осталось.
НЕРОН Куда придем, Фаон? (Спору.) Куда он влачит меня?
СПОР (Смеется.) Ходит по кругу.
НЕРОН По кругу?
СПОР (Смеется.) Да.
НЕРОН Все это время ходил по кругу?
СПОР (Смеется.) По кругу.
НЕРОН Это бессмысленно?
СПОР (Смеется.) Что?
НЕРОН Хождение по кругу.
СПОР (Смеется до слез.) Просто беда.
Пауза.
НЕРОН (Громко.) Фаон, ты ходишь по кругу! Ты знаешь, что ходишь по кругу, Фаон?!
Фаон не слышит.
Спор освобождается от ванны, заходится от смеха.
НЕРОН Спор, ты бы остановил его, что ли!
СПОР Думаешь, это так просто?
НЕРОН Просто, не просто, останови его, Спор.
СПОР (Громко Фаону.) Эй, Фаон! (Нерону.) Не слышит. Точнее, не желает слышать… Вольноотпущенный… Вольница, это, брат, тоже беда. Сдвинулся с мертвой точки — прощайте, горы золотые. Попробуй его теперь удержать. (Смеется.) Если дело и дальше так пойдет, не ровен час, императором станет.
НЕРОН Не богохульствуй!
СПОР И до крейсера доберется и пальнет.
НЕРОН До какого крейсера?
СПОР Неважно.
НЕРОН Последнее время я с трудом понимаю тебя, Спор. С тобой что-то происходит, а что именно, не пойму… Замерз? Выпей еще вина.
СПОР У тебя шнурок развязался, Божественный.
НЕРОН Где?
Нерон пытается наклониться к ногам, но не удерживает голову на весу и ударяется затылком.
Спор и Терция смеются.
НЕРОН Над чем, над кем вы смеетесь?
СПОР Не знаю, прости, Цезарь.
НЕРОН Я ударился.
СПОР (Борется со смехом.) Прости.
НЕРОН Ударился по твоей вине. Это очень смешно?
СПОР (Смеется.) Прости.
ФАОН Я скажу так — Черт бы побрал эту дорогу! Тычки да кочки! Ни тени совершенства!
СПОР Ничего не поделать. Брюмер.
Фаон останавливается, отпускает Нерона.
Нерон плачет.
Вновь занимается дождь.

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ
Сумерки. По земле струится гул. С неба доносится довольно однообразная фортепианная музыка, наподобие той, что некогда транслировалась по радио для любителей утренней гимнастики.
ЛЕГКАЯ МУЗЫКА
Нерон в ванне. Следит за полетом дирижабля.
Терция моет его мыльной ветошью.
Фаон, подбрасывая бумаги и обломки стульев в костер, греет воду в чугунном чане. Время от времени он, обжигаясь, снимает его с огня, подходит к ванне и подливает кипяток.
Спор заново накрывает стол, устанавливает подсвечники, зажигает свечи.
Нерон возвращается с небес и наблюдает за хлопотами Спора.
НЕРОН Ты очень изменился, Спор. Еще недавно был очаровательным златокудрым юношей. А сколько в тебе было непосредственности, беззащитности, любви?.. Любил всех. Даже отвратительного брюзжащего скопидома Сенеку. Что вводило его в полное замешательство… Теперь ты другой. Скучный и некрасивый. Постарел, погрузнел, налился желчью. Лысеешь… Очень грустно, Спор.
СПОР Время неумолимо.
НЕРОН Нет, нет, время здесь ни при чем. Все зависит от самого человека.
СПОР Не знаю.
НЕРОН Взгляни на меня. Ты заметил, что я молодею?.. А почему? Я живу пением, игрой на кифаре, поэзией, конными и бальными танцами, садоводством и гербариями, космогонией и космонавтикой. Я бесконечно люблю жизнь… Мне интересен дирижабль. Я любуюсь им. Дирижабль вызывает у меня удивление и восхищение. Вот я теперь думаю, что никогда в жизни не наблюдал столь возвышенного и таинственного зрелища. Пожалуй, в эти минуты я нежен и счастлив, как никогда… А тебе все равно. Кажется, разверзнись теперь небо и явись оттуда лошадиная морда, ты и глазом не моргнешь.
СПОР Почему же? лошадиная морда — должно быть, любопытное зрелище.
НЕРОН Чем же лошадиная морда привлекательнее дирижабля?
СПОР Функциональнее. .. Лошадиная морда предполагает присутствие самой лошади. А лошадь в час отчаяния и бегства нам явно не помешала бы.
НЕРОН Шутишь?
СПОР Шучу. И вполне безобидно.
НЕРОН Ты слышишь эту обворожительную, изящную, воздушную музыку, Спор?
СПОР Я не люблю ворожбу.
НЕРОН Вслушайся… Восторженная, изысканная… легкая… располагает к любви. Когда является такое чудо, хочется жить… Можешь ты исполнить нечто подобное на своей раковине?
СПОР Нет.
НЕРОН Почему?
СПОР Я не умею играть на раковине.
НЕРОН А если бы ты умел играть на раковине, смог ты исполнить что-нибудь этакое?
СПОР Нет.
НЕРОН Очень грустно, Спор, очень.
СПОР Не до веселья, Цезарь.
ФАОН Смеркается. Скоро будет совсем темно.
НЕРОН Фаон. Вот с кем мне хорошо и просто. Скажи, Фаон, ты слышишь музыку?
ФАОН Всегда… Еще голоса и гул. Иногда бывает так, что в одном ухе голоса, а в другом — гул, а иногда…
НЕРОН Достаточно.
ФАОН Что вы говорите?
НЕРОН (Громко.) Сочувствую твоему несчастью.
ФАОН Не могу с уверенностью констатировать, что это несчастье. С одной стороны, конечно, шумно, но если посмотреть иначе — я, Цезарь, с некоторых пор не бываю один. Видите ли, когда дети вырастают, одиночество становится большой проблемой… Хотелось бы знать, что вы об этом думаете, Цезарь.
НЕРОН Ничего.
ФАОН Мудро.
Пауза.
НЕРОН Интересно, откуда льется эта обворожительная, изящная, воздушная музыка?
СПОР С дирижабля.
НЕРОН С дирижабля! Да, да, конечно, с дирижабля. Безусловно, однозначно, непременно с дирижабля… Ах, какая гармония!.. Прелестно! Дирижабль и музыка… Интересно, что там теперь происходит?
СПОР Где?
НЕРОН На дирижабле.
СПОР Известно что. Пьют вино.
НЕРОН Ты полагаешь?
СПОР Чем же еще можно заниматься на дирижабле? Пьют, в точности так же, что мы здесь, в отличие от летунов, не брезгуя неповоротливой несчастной землей нашей.
НЕРОН Стоило ли возноситься к звездам, чтобы там, в высших сферах, продолжать убивать в себе удивление?.. Этого не может быть. Не верю. В тебе говорит зависть и… зависть.
СПОР Увы, при всей нашей крайней заинтересованности во всевозможном и всяческом волшебстве, при всем обожании тайн и благоговении перед чудесами, действительность такова: в облаках тоже страдают по утрам.
Пауза.
НЕРОН Что подразумевает твоя притча?
СПОР А то, что там, Цезарь, нас с тобой не ждет ничего нового. За исключением, может быть, лошадиной морды. Но, если быть до конца честным, Божественный, лошадиную морду при желании можно встретить и здесь.
НЕРОН Говоришь с такой уверенностью, точно был там.
СПОР (Тоном заговорщика.) Хуже. Я чувствую. А ты знаешь, интуиция никогда меня не подводила.
Пауза.
НЕРОН Почему ты не даешь мне возрадоваться и отдохнуть, отдохнуть и возрадоваться? Хотя бы перед смертью!.. Перед смертью!.. Неужели я не заслужил толику радости?.. Твои огни погасли, Спор. Вот и в звуках, что ты извлекаешь из своей раковины, все сумрачно. Раздумья, смерть и… смерть.
СПОР Ты назвал главные составляющие жизни.
НЕРОН А как же покой и радость?
СПОР А вот покой и радость — как раз лакомство мертвых.
НЕРОН Вот я и хочу узнать, какие сладости ждут меня в обозримом будущем. (Пауза.) Запрещаю тебе играть на раковине.
СПОР Как скажешь. Мне и самому, признаться, наскучило.
НЕРОН Прекрати огрызаться! Я еще не умер! Я все еще Тиберий Клавдий Нерон! Ты слышишь, Спор?
СПОР Спора нет.
Пауза.
НЕРОН И не умру.
СПОР На все твоя воля, Тиберий Клавдий Нерон.
Пауза.
НЕРОН А на самом деле?
СПОР Что?
НЕРОН Я умру?
СПОР Не знаю.
Пауза.
НЕРОН Что же твоя хваленая интуиция?
СПОР На сей раз молчит.
Долгая пауза.
НЕРОН Хочется смеяться, смеяться, смеяться. Я так давно не смеялся, Спор… Это губительно для меня, Спор! Губительно, губительно, губительно!.. Ты губишь меня своей черствостью, Спор!
СПОР Прости, Божественный, я не хотел тебя расстроить.
НЕРОН Расстроить?! Ты состарил и раздавил меня!
СПОР Прости.
Пауза.
НЕРОН Как ты думаешь, я молод?
СПОР Я бы дал лет двенадцать, не больше.
НЕРОН Не можешь удержаться от острот?
СПОР Прости. Тошнит что-то.
Пауза.
НЕРОН (Громко.) Я молод, Фаон?
ФАОН Вопрос вопросов. Молодость непредсказуема, Цезарь. Эта субстанция живет сама по себе. Приходит и уходит. Приходит и уходит. Уйдет, а потом возвращается. Уследить решительно невозможно. Я, к примеру, наблюдал за собой. По утрам. Иной раз…
НЕРОН А молодые люди должны смеяться! Постоянно! Ежеминутно. По поводу и без повода. Даже во сне.
ФАОН Иное утро…
СПОР Могу я задать вопрос, Божественный?
НЕРОН Нет.
СПОР Воля твоя.
Пауза.
НЕРОН Спрашивай.
СПОР Ты не путаешь молодость с идиотией?
НЕРОН Я ничего не путаю! Никогда ничего не путаю! В три года я уже знал ‘Илиаду’. Наизусть. Меня можно было проверять по страницам. Спроси меня, страница триста шестьдесят пятая, вторая строчка сверху…
СПОР Страница триста шестьдесят пятая, седьмая строчка сверху.
НЕРОН Что?
СПОР Ничего… Тебе нужно успокоиться.
НЕРОН Я спокоен как никогда! Спокоен как никогда! Как никогда!
Пауза.
ФАОН Иной раз в зеркале является такая заплывшая жизнью физиономия, что невольно задаешь себе вопрос — а не подвесил ли какой-нибудь враг тебя вниз головой, случаем?.. чаем, отвечаем…
НЕРОН Враг. Вот именно… Знаешь, в чем моя беда, Спор?.. У меня нет достойного врага. Конкретного человека, которого я мог бы рассмотреть, потрогать, плюнуть и поцеловать. Безликая масса. Спор, мой враг — безликая масса! Больше всего на свете я не люблю серость!.. Ненавижу!.. Ненависть. Я полон ненависти. Я сочусь ненавистью… к пустоте! А я должен, просто обязан смеяться, Спор!.. Ты должен развеселить меня, Спор! Кто, как не ты, утешит и развеселит меня?
СПОР Терция. Терция убаюкает, утешит, очистит тебя… Переоденешься, выпьешь вина, вот и станет тебе весело.
НЕРОН Мне кажется, ты уступаешь меня Терции даже с некоторой радостью, Спор.
СПОР Я смирился с ролью статиста.
НЕРОН Да, Терция — мое спасение! Ты прав… Без иронии. В отличие от нас с тобой, она полна любви и жизни, Спор.
СПОР Спора нет.
НЕРОН (Берет Терцию за руку.) Вот с кем мне хорошо и просто… Ты слышишь музыку, Терция?
ТЕРЦИЯ Да, Божественный.
НЕРОН Нравится тебе она?
ТЕРЦИЯ Обожаю!
НЕРОН Вот!.. А дирижабль в небе занимает тебя, Терция?
ТЕРЦИЯ Обожаю!
НЕРОН Вот!
ТЕРЦИЯ Дирижабль прекрасен, Божественный. (Смеется.) В нем столько эротики. Кроме того, он блестит и переливается на солнце. Жаль, что он редко прилетает. Была бы моя воля, Божественный, я бы, оставив все свои хлопоты и заботы, только и делала бы, что любовалась им.
НЕРОН Много у тебя забот?
ТЕРЦИЯ О, да. Я — большая труженица, Цезарь. Вышиваю и пришиваю, мариную ушки и пальчики, посещаю курсы малайского и турецкого языка, исполняю танцы живота и ягодиц, осваиваю клавир и педикюр, кормлю крокодилов и кроликов, фотографируюсь для карт и глянцевых журналов, рисую на спине и на траве, играю на флейте и стаканах, увлекаюсь верховой и подбрюшной ездой, клею и стригу конверты, потягиваюсь и сворачиваюсь клубочком, разворачиваюсь и заворачиваюсь в простыни, болтаю ногами и качаю головой, вновь разворачиваюсь и снова сворачиваюсь, разворачиваюсь и заворачиваюсь, разворачиваюсь и сворачиваюсь…
НЕРОН Мы так похожи, милая Терция.
СПОР (Про себя.) Воздухоплаватели.
НЕРОН (Спору.) Что?!
СПОР Безусловно, Цезарь.
НЕРОН Хорошо ли тебе теперь, Терция?
ТЕРЦИЯ Очень!
НЕРОН Не страшно тебе с нами?
ТЕРЦИЯ Ни капельки!
НЕРОН Наверное, ты по своему любишь нас?
ТЕРЦИЯ Безумно!
Пауза.
НЕРОН А вот скажи, мне чрезвычайно интересно, всю жизнь мучает любопытство, скажи, Терция, что такое любовь?.. Как вы, именно вы, женщины, чувствуете любовь? Что с вами происходит в этот момент? Что это такое — женская любовь?.. Ну, что же ты замолчала?
ТЕРЦИЯ Непростой вопрос, Божественный.
НЕРОН И все же.
ТЕРЦИЯ (Улыбается.) Никогда бы не подумала, что вы можете задать мне такой вопрос.
НЕРОН Однако же вот, задал.
Пауза.
ТЕРЦИЯ Наверное, вы почувствовали, что я необычная девушка?
НЕРОН Необычная девушка?
ТЕРЦИЯ Необычная… Мне много раз говорили. И маме моей говорили — ваша Терция необычная девушка… Не то, что другие… И вы, Божественный, почувствовали это?
НЕРОН (Улыбается.) Почувствовал.
ТЕРЦИЯ Уф-ф-ф!
НЕРОН Что?
ТЕРЦИЯ Вот это — да, Божественный!
НЕРОН Что?
ТЕРЦИЯ Вот это вопрос!.. Так неожиданно.
НЕРОН Так что же такое женская любовь?
Пауза.
ТЕРЦИЯ Трудно объяснить.
НЕРОН А ты попытайся… Как можешь.
СПОР Напрасно ты это затеял, Цезарь, честное слово…
НЕРОН (Спору строго.) Довольно, Спор! (Терции нежно.) Не слушай его, Терция. Говори… Как умеешь.
ТЕРЦИЯ Такая ответственность.
НЕРОН А ты запросто.
Пауза.
ТЕРЦИЯ Я бы выпила вина. Для храбрости.
НЕРОН Фаон, принеси Терции вина.
Фаон подносит Терции бокал с вином.
ТЕРЦИЯ (Осушив чашу до дна.) Я — женщина…
НЕРОН Продолжай.
ТЕРЦИЯ Я бы хотела сказать от имени всех женщин.
НЕРОН Несколько неожиданно…
ТЕРЦИЯ Кто знает, Божественный, представится ли еще мне или какой-нибудь другой вашей избраннице такая возможность?
НЕРОН Я надеюсь, в твоем вопросе не сокрыт намек?
ТЕРЦИЯ Скорее, Сократ.
НЕРОН Сократ?.. При чем здесь Сократ?
ТЕРЦИЯ (Смеется.) В моем вопросе сокрыт Сократ.
ФАОН Притча, Цезарь.
НЕРОН Что же я, по-твоему, не умею различить притчу, Фаон?!
Пауза.
ТЕРЦИЯ (На глазах слезы.) Справедливый!.. Очень, очень справедливый. Справедливый, дальновидный, важный. Ой, чрезвычайно важный… просто до слез…
НЕРОН (Терции.) О чем ты?
ТЕРЦИЯ О вашем вопросе, Божественный. Вопрос ваш пропитан теплом и заботой, как… как эта ветошь мылом… Вы — наш бог и просто обязаны знать о нас все.
СПОР (Нерону.) Я предупреждал.
НЕРОН Откровенно говоря, Терция, меня интересуешь только ты.
ТЕРЦИЯ Вы не смеетесь?
НЕРОН В каком смысле?
ТЕРЦИЯ Когда выказываете свой интерес ко мне?
НЕРОН Рад бы посмеяться, да что-то у меня не очень получается сегодня.
Пауза.
ТЕРЦИЯ Вы — наш друг.
НЕРОН Чей?
ТЕРЦИЯ Женщин. И, с вашего позволения, я скажу от имени всех женщин, Божественный… Согласитесь, я — всего лишь одна из нас. Но то, что я скажу от имени всех женщин, в полной мере относится и ко мне. Так вы не будете разочарованы, а мне будет удобнее.
НЕРОН Хорошо. Говори, как тебе удобнее.
ТЕРЦИЯ (С неожиданным напором.) И все же мы сохранили гордость, Божественный! Несмотря ни на что, гордость нам удалось сохранить!
Спор смеется.
НЕРОН Терция, я просил рассказа о любви.
ТЕРЦИЯ О любви?
НЕРОН Да.
Пауза.
ТЕРЦИЯ Немного стесняюсь.
НЕРОН Еще вина?
ТЕРЦИЯ Боюсь, если я еще выпью, у меня не получится отмыть вас, Божественный.
НЕРОН Боюсь, это невыполнимая задача при любых условиях.
ТЕРЦИЯ Плохо вы меня знаете, Божественный. По части чистоты у меня большой опыт и талант.
НЕРОН Похвально.
ТЕРЦИЯ И во многом другом.
НЕРОН Чудесно.
Пауза.
ТЕРЦИЯ Уж я знаю, чем удивить вас. Божественный.
НЕРОН Прекрасно.
Пауза.
ТЕРЦИЯ Вы хотели, чтобы я рассказала вам о любви?
НЕРОН Да.
ТЕРЦИЯ Что же, слушайте.
НЕРОН Я весь — внимание.
ТЕРЦИЯ Наша любовь, Божественный, всегда жертвенна и безответна.
Пауза.
НЕРОН Ну же?
ТЕРЦИЯ Стесняюсь, Божественный… Признание в любви, Божественный — это не тяп-ляп.
НЕРОН Я не прошу признания в любви. Мне всего лишь хотелось бы узнать, как бы это лучше выразиться, некоторые нюансы, детали…
ТЕРЦИЯ Детали? Нет ничего проще… Фаон!
Фаон подает Терции новый бокал вина.
ТЕРЦИЯ (Выпивает.) Наша любовь, Божественный, всегда жертвенна и безответна.
НЕРОН Не торопись, мы уже никуда не спешим.
ФАОН Как мы могли сбиться с пути?! Что-то невообразимое! Не было еще случая, чтобы я заблудился, Цезарь! Я…
СПОР (Фаону.) Ты расскажешь это Тигеллину.
НЕРОН Тише, пожалуйста!.. Продолжай, Терция.
ТЕРЦИЯ Наша любовь, Божественный, всегда жертвенна и безответна.
НЕРОН Да.
Пауза.
ТЕРЦИЯ Наша стихия — огонь.
НЕРОН Хорошо.
Пауза.
ТЕРЦИЯ Наша стихия — огонь.
НЕРОН Да.
Пауза.
ТЕРЦИЯ От рождения и до самой старости мы несем в себе зной. Но это не пустыня и не пожар. Другое тепло, благодатное. Обладаем талантом согревать. Но талант наш не то чтобы не востребован, нет, он… как бы это лучше сказать?.. используется не по назначению… Вот я говорю, что мы жертвенны. Не как курицы или ягнята. Осознанно жертвенны. Но это наша природа всего лишь. Это только так говорится. Иносказание. А понимается мужчинами дословно. И нас приносят в жертву. Как ягнят. Или куриц. Испокон века. Мы обладаем талантом любить. Отдавать себя целиком. Без остатка. То есть принимать на себя чужую боль. Да и радости тоже принимать. Оказывается, осознать это слишком сложно. И нами обладают физически. Пронзают своими вертелами, как куриц или ягнят. Мы, несомненно, обладаем талантом благородства. В то время, когда очередной воин, источающий запах лука, крови, пороха, нюхательного табака, сукна, вина и пота грубо пользуется нашими прелестями, изгибами и сокровенными тайнами, вонзая очередной вертел, мы не сокрушаемся, не плачем, не отчаиваемся, не наполняемся мутной водой ненависти. Мы ждем. Надеемся: вот, теперь он выпотрошит нас, обглодает до косточек, насытится, пусть, но… насытившись, непременно обратит внимание на то, что рядом находится, только не смейтесь, в сущности, человек. О двух руках, о двух ногах, другой человек, но человек, красивый человек, без лишней растительности, без храпа, с тонким станом, локонами… все эти изгибы и прочее.
Фаон подносит Терции еще вина.
ТЕРЦИЯ (Выпивает.) Но он, этот самый воин, о котором я рассказывала выше…
СПОР Летчик?
ТЕРЦИЯ Не исключено. Или танкист, или пожарник, неважно. Этот воин, сделав свое дело, засыпает, не удостоив нас и словом. Я уже не говорю о том, чтобы запросто поболтать, как мы обыкновенно болтаем между собой, не забывая и слова. Включая их значение. А разве беседа с нами не могла бы принести пользу? Ведь мы в силу того, что нам постоянно приходится изворачиваться, подстраиваться, угождать и утешать, обладаем особенного склада умом. Такая беседа могла бы решить многие вопросы, загадки, недоумения, жалобы и другие проблемы… Да, мы не лишены недостатков. Одним из недостатков, не скрою, является многословие. Вот и теперь вы думаете — боги, как же она многословна? Но что скрыто за этим многословием? Обратите внимание на происхождение самого слова. Многословие. То есть — много слов. Слов! Разве за словами нельзя при желании различить слова? Слова! А ведь слова состоят из слов. Не так ли? Конечно, не всякое слово — есть слово, в том смысле слова, когда слово — всем словам слово. Однако же и это, и то слово — слова. Да, мы любим поболтать. Но всякая ли болтовня, если вдуматься, есть болтовня? Вы послушайте хоть раз эту болтовню. Кажется, что мы болтаем, болтаем без умолку. А мы болтаем не просто так. Со значением болтаем… Болтовня, говорите вы! А стоит нам замолчать, вас охватывает тревога — что это она перестала болтать? Уж не влюбилась ли?.. Любовь — вот наша ахиллесова пята, наше слабое звено и погибель наша. Любим, любим, любим. Любовью своей заполоняем все. За что любим, зачем любим, кому это все надобно? Не любить не можем. Любим, любим, любим. И не хотим того, но любим. Любовь, любовь? Что такое любовь? Любовь ли? Все о любви. А без любви — никак. На то они и любовь. Любовь! А любовь наша жертвенна и безответна. (Переводит дух.) Наша стихия, Цезарь — огонь. Мы от рождения и до самой старости несем в себе зной. Обладаем талантом согревать. Но талант наш не то чтобы не востребован, нет, он, как бы это мягче выразиться, используется не по назначению. Вот я говорю, что мы жертвенны…
НЕРОН Спасибо, Терция.
ТЕРЦИЯ Мы…
СПОР (Смеется.) Я предупреждал.
ТЕРЦИЯ Наша жертвенность.
НЕРОН Достаточно.
ТЕРЦИЯ Наша любовь…
НЕРОН Я все понял, Терция. Достаточно.
ТЕРЦИЯ Но я хотела бы…
НЕРОН Все было замечательно. Спасибо.
Пауза.
ТЕРЦИЯ Я угодила вам?
НЕРОН Да, да. Да, Терция. Спасибо.
Спор покатывается от смеха.
Фаон с махровым полотенцем подходит к ванне, точно младенца, извлекает из нее Нерона, растирает его.
Терция принимается обряжать Нерона в просторную белую тунику.
ФАОН Смеркается, Цезарь.
НЕРОН Что с того?
ФАОН Следует подумать о вашей безопасности.
НЕРОН (Улыбается.) Зачем?.. Я в безопасности, Фаон, честное слово. Все мои недруги — там. (Указывает на дирижабль.) Наверное, и друзья. Как выяснилось, пьют вино. Разве ты не слышал?.. Что я здесь делаю, в таком случае? Вот вопрос. Не знаешь?
ФАОН Вы пугаете меня, Цезарь.
НЕРОН Гони испуг и прочие дурные мысли прочь. Мне ничего не угрожает. Весь ужас остался позади… Главное теперь — не оглядываться.
Пауза.
ФАОН Не нравится мне ваше настроение, Цезарь.
НЕРОН Давненько не было у меня такого хорошего настроения, Фаон.
ФАОН Вы действительно уверены, что вам ничего не угрожает?
НЕРОН Уверен.
Пауза.
ФАОН Пожалуй, я все же на всякий случай надену ваш костюм.
НЕРОН Зачем? На нем живого места нет.
ФАОН Стратегия.
НЕРОН Ах, оставь. Это лишнее, Фаон. Говорю тебе, все — позади.
ФАОН А вдруг?
НЕРОН Ну, что же? если только тебе хочется…
ФАОН И потом, это для меня большая честь… месть, весть, удача… удача не подходит.
Фаон начинает переодеваться. Пиджак тесен и немедленно рвется в плечах. Брюки не сходятся, и Фаон перепоясывается бечевкой.
ФАОН Ох, да что ох… сох пересох… в дар тебе пузо, перца в лоб… Что-то невообразимое! Не было еще случая…
СПОР (Смеется.) Что, Фаон, не получается Нерон?
Фаон, ковыляя, удаляется к костру.
ТЕРЦИЯ Я, Божественный, не случайно коснулась темы жертвенности нашей…
СПОР Спасибо, Терция, напомнила. Давно хотел предложить Цезарю. Очень кстати… Цезарь, по поводу жертвы. На мой взгляд, неплохая мысль. Знаешь, древние со своими бесконечными жертвоприношениями были не так глупы, как нам иногда кажется. Случались великие победы. Люди были как-то добрее и рассудочнее, что ли.
Пауза.
ТЕРЦИЯ Зачем он это говорит, Цезарь? Цезарь! Зачем он это говорит? Пожалуйста, не слушайте его, Божественный. Он издевается. Он ерничает… Он издевается. Посмотрите, он издевается! Он все время издевается. Не слушайте его, прошу вас!
НЕРОН Я слушаю легкую музыку.
СПОР Напрасно. В моем предложении довольно много смысла.
НЕРОН Лукавства, ты хотел сказать?
СПОР Как угодно.
ФАОН (Пытается войти в образ Нерона.) Вот я и облачился, боги! Во что?! В лохмотья и отчаянье. Видите ли вы теперь, что сделалось с Нероном?! Как выглядит теперь ваш преданный слуга и брат! Немного постарел. Состарился немало. И в этом некого винить. Я сам состарился и сгорбился, ленивец ваш, ваш лицедей и лирик! Испил напиток свой и постарел ваш преданный слуга и брат!.. Я облачился…
СПОР (Фаону.) Зеркало принести?
ФАОН Не отвлекай, бездельник!
СПОР (Нерону.) Напрасно ты, Цезарь, не внемлешь. Древние…
ФАОН Тебе же, Спор, забраться в ванну надлежит.
СПОР (Смеется.) Что?
ФАОН Отправляйся в ванну.
СПОР С чего это, вдруг?
ФАОН Цезарь, прикажите Спору забраться в ванну.
СПОР (Фаону.) С каких это пор ты стал проявлять ко мне заботу, старик?
ФАОН Простой расчет. Так перед ними окажется уже три императора.
СПОР Перед кем?
ФАОН Тебе не все равно?.. Простой, но верный расчет, Цезарь. А если, вообразите, Божественный, если они еще крепко во хмелю…
СПОР Да кто же?
ФАОН Злодеи и враги. Так вот. Если они окажутся пьяными, а так и будет, скорее всего, и, разумеется, в глазах у них двоится — все шестеро Неронов предстанут перед ними: в простой тунике двое, в облачении и в ванне четверо. Простой, но гениальный план!
СПОР Цезарь, он бредит, это очевидно. Послушайте меня. Жертвоприношение…
ТЕРЦИЯ Жертвоприношение — это обо мне, Цезарь. Он хочет принести меня в жертву! Прошу, Божественный, остановите его!
НЕРОН Молчите! Музыка!
ФАОН Жаль. Идея недурна. (Продолжает репетировать..) Я, перед тем, как уронить себя, обдумал все с лихвою и в достатке! Вся выпитая мною кровь во мне свернулась, точно Терция, клубочком и вопиет. (Цезарю.) Сейчас я вымолю для нас прощения, Цезарь. (Возвращается в образ.) Все образы, бродившие во мне волками, взвыли, да так, что сморщилась луна, и погорельцы во мне закрыли головы руками от глубины раскаяния. Я не прошу простить мне прегрешенья и злодейства, но о прощении взываю, двуликий Янус!
СПОР А тебе не приходило в голову, Цезарь, что этот клоун намеренно привез нас на пустырь?
ФАОН Кто?!
СПОР Ты, кто же еще?
ФАОН Неправда. То, что произошло, — загадка, и, может быть, спустя тысячелетие ответ найдется и проступит знаком водяным. Ума не приложу, Цезарь, как это могло произойти?! Мы были в двух шагах от моего дворца…
ТЕРЦИЯ Я не хочу умирать, Божественный!
СПОР (Терции.) Да пойми, девица, иногда жертвоприношение является единственным, подчеркиваю, единственным решением головоломки! Ты что думаешь? древние…
ТЕРЦИЯ (Рыдает.) Я не хочу умирать!
НЕРОН Молчите все! Я слушаю музыку. Легкую музыку.
ТЕРЦИЯ Слава Цезарю!
Терция падает ниц и целует Нерону ноги.
НЕРОН Довольно, Терция, довольно.
ТЕРЦИЯ Благодарю вас, Божественный.
НЕРОН Встань, вытри слезы, слушай музыку и будешь спасена, как я теперь спасен и счастлив! Ты же, Спор, готовься.
СПОР К чему?!.. А знаешь, Цезарь, пожалуй, я ошибался, действительно, в этой музыке есть нечто завораживающее. Видишь ли, прежде мне было немного обидно. Я так долго репетировал на это своей раковине, но у меня ничего не получалось, то есть, абсолютно ничего. И здесь ты прав, какое-то уныние, предчувствие смерти. Но вот теперь, когда оставил я бесплодный инструмент, а в сущности, дар моря, когда душа моя разверзлась…
НЕРОН (Спору.) Ступай.
Пауза.
СПОР Куда?
НЕРОН В ванну. Разве ты не слышал приказа императора?

 

ГОСУДАРСТВО
Нерон трапезничает.
Терция, мрачнее тучи, моет Спора мыльной ветошью.
Фаон возле костра. Перебирает бумаги перед тем как отправить их в костер.
ФАОН Какое богатство! Гражданский гимн! Боги! Вы только посмотрите! Здесь все приказы, положения, распоряжения, формуляры, циркуляры, выписки, протоколы, справки, накладные, отчеты… расчеты, звездочеты… Боги, кто же посмел поднять руку на такую роскошь?!
Нерон встает с бокалом в руках.
НЕРОН (Благодушно.) Я обратил внимание, друзья мои, что мы не говорим о главном. Совсем не касаемся главного. Это замечательно. И я благодарен вам за это.
ФАОН (Над бумагами.) Сколько сокрытых мыслей и потайных прожектов?! Вся сила Рима здесь. Сотни, тысячи жизней! Сердце кровью обливается жечь это волшебство, эту вечность, Цезарь. Как же надобно ненавидеть самое человека, чтобы отправить все это на свалку?
НЕРОН Я обратил внимание, друзья мои, что, невзирая на отчаяние положения, мы не отказались от ванны, чистой одежды, трапезы, наконец. Мало того, аппетит у нас отменный. Это замечательно!
ФАОН Я отказываюсь жечь ум, честь и совесть Рима!
НЕРОН Друзья, всякий человек, в минуты опасности остающийся человеком, может с достоинством объявить — Я помню все, но это не лишило меня памяти, я знаю будущее, но это не ослепило меня, я не знаю в лицо своих врагов, но от этого я не стану видеть врага в каждом. Да, мне ненавистно все, я заслужил право ненавидеть, но я открыт вину и музыке, и язычкам свечи, сжигающим нещадно мотыльков, в себя влюбленных…
ФАОН Эврика! О, боги, как же прежде не явилось мне?! Просто как снег на голову!.. Можно сказать, осенило… Друзья мои! Это изрытое дождями гибельное, но тихое место, эта легкая музыка, этот спелый дирижабль над головой, наконец, мы с вами, и есть Рим… Да, да. Вот именно так теперь выглядит Рим. Это — заря, пробуждение. Все только начинается, друзья мои! Новый Рим!.. Что скажете?.. С этим готов еще раз пройти и окунуться, припасть и лечь, зажмуриться и войти, потянуться и остаться… Смело отдавайте приказ, Цезарь!.. Так или иначе, все всегда возвращается к своим местам. Когда бы вас и не было, вы все равно были бы, хотим мы этого или не хотим, простите за дерзость, мерзость, трезвость… Даже если бы вы сами предписали себе стать собственным врагом, пустотой, ничем, мы начертали бы, слепили, соткали и вылили бы ваш образ. Нерону быть и Риму быть! Так что просыпайтесь, проникайтесь, набирайте полные легкие воздуха, распрямляйте, как говорится, плечи, дерзайте. Ждем приказа!.. Я с вами, и все с вами, даже если все — на дирижабле! Спустятся и припадут! Главное — вовремя отметить, заявить, застолбить, как говорится… Можно ненавидеть канцелярию, мать нашу, и ругать ее и жечь ее, но когда приказ озвучен, не сомневайтесь, нырнут, зароются и утонут с благодарностью и обожанием в сердцах своих. И я утону. С гордостью и радостью, хоть, признаться, и не понимаю пока в канцелярии этой. Разберусь, Цезарь, не сомневайтесь!
НЕРОН (Спору.) О чем он?
ФАОН Все просто, Божественный. Когда злодеи явятся и потребуют отдать им их императора, мы, без тени смущения, колебания и волнения предъявим им бумаги — предписания, циркуляры и положения, и в мягкой форме попросим разъяснить, растолковать, объяснить, а, главное, обосновать их пожелание ли, предложение ли, требование ли в контексте общепринятых и общепризнанных предписаний, циркуляров и положений. Я уже не говорю о приказах, что противоречат один другому, и в совокупности, представляют собой то самое, что и составляет, простите за некоторый пафос, вечность.
СПОР Плевали они на твои бумаги, Фаон!
ФАОН Э-э, нет. Плохо ты знаешь людей. Бумаги парализуют их. Так было и будет всегда. Так победим!.. И кровь бескровно пустим, и Ганнибала разобьем без легионов в пух и прах.
СПОР Умер.
ФАОН Кто?
СПОР Ганнибал.
ФАОН Я лично его не хоронил. (Нерону.) И кровь бескровно пустим, и прах по ветру рассеем, не касаясь, не сомневайтесь, но торжествуйте, Цезарь!.. Отпраздновав победу как следует, примемся за возрождение государства. Утраченные документы восстановим, новые придумаем, краше прежних. На века. В таком количестве, что если у кого впредь поднимется рука, хоть с мечом, хоть с оралом, тотчас же и опустится. Не сомневайтесь, отчеты будут составлены, печати проставлены. А, стало быть, и детки пойдут.
Нерон впадает в задумчивость.
СПОР (Нерону.) Жертвоприношение, уверяю тебя, Божественный, много проще и эффективнее.
ТЕРЦИЯ Скажите, Цезарь, что Спор шутит!.. Скажите, что он шутит, Цезарь… То, что сказал Спор — шутка?.. Цезарь! Спор сказал…
НЕРОН (Отвлекается от дум.) Что сказал Спор?
ФАОН Спор констатировал факт грядущего принесения Терции в жертву.
НЕРОН Спор, это правда?
СПОР Истинная правда, Цезарь. В свете грядущих великих событий, только что обозначенных Фаоном…
НЕРОН Мной.
СПОР …тобой… и в ознаменование будущей победы над будущим Ганнибалом.
Терция плачет навзрыд, вытирая слезы ветошью.
Фаон приносит ей вино. Терция выпивает.
Фаон возвращается к костру.
Музыка прекращается. Единственным звуковым сопровождением остается гул.
ФАОН Между тем по мере приближения ночи помехи в голове возрастают. Ужасающий гул.
СПОР (Смеется.) В отблесках костра ты похож на Улисса, Фаон.
ФАОН Как?
СПОР (Громко.) На Улисса с золотым руном.
ФАОН (Направляется к столу.) Ничего удивительного. Мой дед по материнской линии много читал. Несмотря на то, а может быть, как раз благодаря тому, что он был простым лифтером. Во-первых, у него было достаточно свободного времени, а во-вторых, и это, пожалуй, главное, он каждодневно наблюдал, как люди возносятся. Вознестись ведь можно и на лифте. В особенности это было актуальным, когда лифты только начали запускать. Это позже в лифтах стали грабить и гадить. А первоначально к этому изобретению относились с благоговением. Он читал все, что ему попадется, справочники по механике, путеводители, Чехова, Рушди… Чехова любил… Всякий раз расстраивался. Говорил — ну почему они ничего не могут? Так хочется хоть чем-нибудь помочь им… А вот Рушди недолюбливал, хотя мусульманином не был никогда. И ходить по воображаемому канату не пробовал. (Нерону.) А вы не слышите гула, Божественный?
НЕРОН Что у Цезаря со слухом, Спор?
СПОР У Цезаря?
НЕРОН Ну да, у Цезаря Фаона.
Пауза.
СПОР Божественный, с вами все в порядке?
ФАОН (Репетирует.) Отчетность! Отчетность, господа! Представьте вашу отчетность, господа! Прежде чем выполнить ваши требования, я хотел бы взглянуть на вашу отчетность, господа!
НЕРОН Я задал вопрос. Что у Клавдия Тиберия Фаона со слухом?
ФАОН Дед, между тем, не страдал сахарным диабетом. Он представления не имел, что такое шоколад. Однако это не помешало ему кончить жизнь самоубийством. Возможно, даже и способствовало. Как ни ругай сладкое, мозги без сахара — что эти угри без воды. Скажите, Цезарь, а вы никогда не охотились на угря?
СПОР Либо поврежден слуховой нерв, либо прикидывается. Скорее всего, второе.
Фаон бросает банку с угрями на землю. Банка разбивается, и угри расползаются по сцене.
ФАОН Ну что же вы, Божественный? Ловите. Их теперь можно брать голыми руками.
НЕРОН (Фаону.) Зачем вы это сделали?
ФАОН Я этим показал себе и вам, в чем наша с ними разница.
НЕРОН В чем же?
ФАОН Они беззащитны.
Фаон морщится, хватается за голову руками, стонет.
НЕРОН Что с вами?
ФАОН Голова! Бедная моя голова! Погорельцы затеялись играть в прыжки! Какая боль! Что вы делаете? Нет сил терпеть! Пойдите прочь!
СПОР Идиот.
НЕРОН Ты мне?
СПОР Фаону.
НЕРОН Я и Фаон — одно лицо.
СПОР Простите великодушно.
ТЕРЦИЯ Не решалась, но теперь скажу, Божественный. Я полюбила вас, когда была еще маленькой девочкой. Мне было три или четыре годика. Я спросила маму — кто этот человек?.. Мужчина — отвечала мама… Мужчина? Я до того времени не видела мужчин, даже не знала, что это такое. В то же время, продолжала мама, это не совсем мужчина… Кто же это?.. Много больше. Это — Цезарь. Нерон. Так что, вы, Божественный, были первым и последним мужчиной Цезарем, которого я видела в своей жизни.
ФАОН (Понемногу приходит в себя.) В наше время…
ТЕРЦИЯ Теперь вы понимаете, что я особенная женщина?.. И можно ли вот так, запросто, принести меня в жертву, даже если я жертвенна и безответна? Хорошо ли это?
ФАОН В наше время…
ТЕРЦИЯ Жизнь, как видите, сложилась совсем не так, как хотелось бы. Опережая события, скажу, что хотела бы посвятить свою жизнь непосредственному служению вам. Служению в непосредственной близости. Пусть это покажется вам нескромным, пусть, я не стыжусь своих чувств.
ФАОН Я хочу сказать…
ТЕРЦИЯ Вопрос. Можно ли вот так, запросто, принести меня в жертву, даже если я жертвенна и безответна?
ФАОН В наше время…
ТЕРЦИЯ Ответ. Я не жалею ни о чем и не прошу ни о чем, Божественный… Все, что я рассказала, я рассказала вам с единственной целью, вы должны знать мотивы принятого мною только что непоколебимого решения. А решение мое таково: делайте.
НЕРОН Что?
ТЕРЦИЯ Все… Все, что вам заблагорассудится. Я готова на все для своего единственного, своего мужчины Цезаря!.. Не скрою, я бы хотела отправиться за вами в лютые снега и там согревать вас своим теплом… В Сибирь… Но если вы предпочитаете послушать своего друга и если жертвоприношение вам дороже тепла, приносите.
НЕРОН Что?
ТЕРЦИЯ Жертву. (Пауза.) Скажите на прощание, вы хотя бы немножечко полюбили меня, Божественный? (Пауза.) Что ж? я готова.
Пауза.
ФАОН Я вот на что обратил внимание, Цезарь. В наше время лифтеры — самые начитанные люди.
Пауза.
НЕРОН (Спору.) Может быть посттравматическая растерянность? После аварии.
ТЕРЦИЯ Если все же вы задумали то, что задумали, Божественный, я должна крепко выпить.
Фаон приносит Терции вина.
ФАОН (Покачивая головой.) Ну вот, как чувствовал…
ТЕРЦИЯ Больше не смотрите на меня, Цезарь, очень вас прошу. Тех глаз уже вы не увидите.
СПОР Алкоголизм.
НЕРОН Так уж сразу и алкоголизм?
СПОР Вне всяких сомнений.
НЕРОН Прощание с жизнью, Спор. В такой ситуации и не захочешь, а выпьешь. Мне жаль ее, честное слово.
ТЕРЦИЯ (Изучает содержимое бокала.) От прежней красоты не останется и следа.
НЕРОН Хорошо ли это, Терция?
ТЕРЦИЯ Прошу, Божественный, ни слова больше.
ФАОН (Покачивает головой.) А я чувствовал их приближение.
ТЕРЦИЯ Скажу одно — За все благодарю, Божественный.
НЕРОН Как помочь твоей беде, Терция? Ума не приложу.
ФАОН Пчелы… Теперь пчелиный рой в голове… Хотя пчелы, говорят, очень полезны, но не в том случае, когда расселяются в голове… Я в последнее время много размышляю о пчелах. Удивительный народ. Все у них ладно и законопослушно. Но не это изумляет меня. А вот что. Складывается впечатление, что они не имеют ни малейшего представления о нас. Покусывают? Да. Но это у них получается скорее автоматически. Мы, то же самое, стреляем по грозовым облакам, чтобы предотвратить град или, того хуже, нашествие шаровых молний. Но разве имеем мы хотя бы малейшее представление о том, что такое грозовые облака?.. А если град и шаровые молнии — их дети? С кем же мы воюем в таком случае? С кем воюем, того не ведая? С детьми?
НЕРОН Посттравматическая растерянность.
СПОР Маловероятно. При посттравматической растерянности гул напоминает трубы легионов, в крайнем случае, канализационные трубы. Пчелиное жужжание — совсем другое.
Пауза.
НЕРОН Может быть, корь?
СПОР Корь?
НЕРОН Может быть, осложнение после кори? Ты не знаешь, он в детстве корью не болел?
ТЕРЦИЯ Деторождение. Вот то непознанное, что никогда мне не придется испытать… Что тут можно сказать? Очень жаль… Ваше здоровье, Божественный! Живите! Живите долго! Как можно дольше!
НЕРОН (Спору.) Спроси у него.
СПОР Что спросить?
НЕРОН Болел ли он корью? Не обязательно в детстве. Нередко корью болеют взрослые.
СПОР Он не любит меня и отвечать не станет. Даже если докричусь.
Пауза.
НЕРОН (Громко.) Цезарь, скажите, в детстве или позже, в юности, например, может быть совсем недавно, не отмечали вы у себя такой мелкой сыпи, наподобие малинового крапа?
ФАОН Не сомневайтесь, Цезарь! Все будет исполнено в лучшем виде и даже лучше.
НЕРОН Определенно корь.

 

СНЕГ
Терция направляется к Нерону, снимает с себя головной убор и водружает ему на голову.
НЕРОН Что ты делаешь, Терция?
Терция принимается красить Нерону глаза.
ТЕРЦИЯ (Загадочно.) Скоро, очень скоро…
НЕРОН Что ты делаешь, Терция?
ТЕРЦИЯ Вы станете ангелом, Божественный.
СПОР Мне холодно!
Фаон подливает в ванну горячую воду.
НЕРОН Спор, хорошо ли то, что она делает?
СПОР Пар. Я ничего не вижу.
Пауза.
НЕРОН Пар рассеялся?
СПОР Что?
НЕРОН Хорошо ли то, что делает со мною Терция?
СПОР Ты же знаешь, я не люблю грубый макияж.
НЕРОН Последний раз спрашиваю, Спор, хорошо ли то, что она делает?
СПОР Она пьяна.
Пауза.
НЕРОН (Фаону.) Цезарь, скажите, хорошо ли то, что делает теперь со мною эта девушка?
ФАОН Кто бы, что бы ни говорил, Цезарь, женщины чертовски умны и сообразительны… Предвижу панику в рядах наблюдателей… предателей, гробокопателей! Ай да Терция! Ай да сукин сын! Скажу одно! Победа! Виват Цезарю! Ура!
Пауза.
НЕРОН Устал. (Пауза.) Хотел веселья, хора, все прошло. Теперь я сыт и пьян, мне хочется спать, и… спать… Предписание я выполнил… теперь — закрыть глаза…
ФАОН Как это ‘закрыть’, Божественный?.. А что же будет с новым Римом? вы подумали? Что такое новый Рим без вас, без нас?!.. Потерпите немного. Скоро все будет хорошо. Теперь, когда мы все — Нерон, а вы вдобавок ко всему еще и ангел, нас голыми руками не взять!
ТЕРЦИЯ Еще немного, Божественный, и вы будете вылитым ангелом, и даже лучше!
ФАОН (Терции.) Не нужно лучше! Ни в коем случае, Терция. Требуется точное портретное сходство.
НЕРОН Конечно, мы можем попытаться обмануть их, но предписание, судьбу, богов не обмануть, Цезарь Фаон. Цезарь Нерон бесконечно грешен…
ФАОН Что касается богов, мы с ними на одной ступени, когда настанет час — сумеем договориться. Переждем ночь. Все уляжется. За бокалом вина с Янусом…
НЕРОН Вы так доверяете Янусу?
ФАОН Как же ему не доверять? Как же ему не доверять? Как же?.. мы, Цезарь, — братья близнецы ему.
Терция завершает работу.
ФАОН Цезарь, вы ли это? Спор, взгляни на Цезаря, ты узнаешь его? Скажите, Цезарь, это вы? Нет, нет, не говорите. Ангел.
ТЕРЦИЯ Ангел!
ФАОН Ангел!
НЕРОН (Горько улыбается.) Не знаю, друзья мои, справлюсь ли я с этой неожиданной ролью?
ФАОН Быть может, первый раз в жизни вам ничего не понадобится играть! Вы всегда были ангелом.
СПОР Жаль, они этого не знают.
НЕРОН Кто?
СПОР Они.
НЕРОН Цезарь Фаон сумеет защитить нас, Спор.
СПОР Навряд ли. У них берданы и стрелы. Военно-морской флот.
НЕРОН Военно-морской флот?.. Да, конечно.
Пауза.
ФАОН А с кем подводники? Что теперь делают подводники, Спор?
СПОР Пьют вино. Как всегда.
Пауза.
НЕРОН (Спору.) Не знаешь, любят они театр?
СПОР Кто?
НЕРОН Подводники.
ФАОН Речь о подводниках.
СПОР Обожают.
НЕРОН Значит, будут плакать… Направят в пучине морской пушки на своего короля, своего Лира. И ну, палить. Палить и плакать, палить и плакать…
ФАОН Сколько в вас величия, император! Но вам не о чем беспокоиться. Своим поступком вы обессмертили себя. Теперь уже окончательно можно констатировать, смерти нет… Для вас, во всяком случае.
НЕРОН Какой именно поступок вы имеете в виду, Божественный?
ФАОН Добровольно согласились принять на себя роль ангела, а следовательно, разделить его участь.
Терция направляется к ванне.
НЕРОН А ты промолчал, Спор.
СПОР Мне холодно здесь.
НЕРОН Я жду твоего слова.
СПОР Согласен.
НЕРОН С чем?
СПОР Подпишусь под каждым твоим словом.
НЕРОН На кого я теперь похож, Спор?
СПОР Честно?
НЕРОН Честно.
СПОР На Сару Бернар.
Пауза.
НЕРОН За что ты ненавидишь меня?
СПОР Никто, Цезарь, не любит тебя больше моего.
НЕРОН Мама.
СПОР Ты знаешь, что это не так.
НЕРОН Вы все желали ее смерти.
СПОР Неправда.
НЕРОН Вы убили ее!
СПОР Она умерла естественной физиологической смертью.
НЕРОН Я ничего не знаю о том, как она умерла. Вы скрыли от меня подробности.
СПОР Все было достойно и осознанно.
НЕРОН Что значит, осознанно?
СПОР Она сама направляла перст судьбы.
НЕРОН Что это значит?
СПОР Последними ее словами были — Бей в чрево!
Пауза.
НЕРОН Кому она говорила это?
СПОР Ангелу.
НЕРОН Ангелу?!
СПОР Другому ангелу, ангелу смерти.
НЕРОН Как он выглядит этот ангел?
СПОР Совсем не похож на тебя. Ты — рыжий, как Гамлет, а тот — темноволосый, карие глаза, прихрамывает.
Пауза.
НЕРОН Христианин?
СПОР Не исключено.
Пауза.
НЕРОН Что же, нельзя было его остановить?
СПОР Кого?
НЕРОН Ангела этого?
СПОР Какой ответ хотелось бы тебе услышать?
Долгая пауза.
ФАОН Черт бы побрал этот гул!
НЕРОН (Фаону.) Однако вы много бранитесь, Цезарь Фаон.
ФАОН Просвещенные люди обыкновенно ругаются.
СПОР Просвещенные люди никогда не ругаются.
ФАОН А ты зайди как-нибудь в курилку Сената. Так, ради любопытства. Мат — столбом, хоть топор вешай.
СПОР Дым.
ФАОН При чем здесь дым?
СПОР Да будет вам известно, Цезарь Фаон, топор вешают не в заруганных, а в задымленных помещениях.
ФАОН Как такое может быть?
СПОР Очень просто.
ФАОН Зачем вешают?
СПОР Фига Ньютону.
ФАОН Фига?
СПОР Фига, кукиш.
ФАОН Кто такой Ньютон?
СПОР Так. Один склочник. Заявлял, что если на сцене топор, рано или поздно он упадет на голову упомянутого Гамлета. Если, разумеется, тот не будет пьяным в дым.
ФАОН Между прочим, Гамлет бранился нещадно.
СПОР Кто?
ФАОН Гамлет.
СПОР Почему?
ФАОН Не хотел умирать.
Пауза.
СПОР Почему же в таком случае то самое место в Сенате называется курилкой?
ФАОН Потому что там иногда появляются так называемые курилки.
СПОР Кто это — так называемые курилки?
ФАОН Не секрет, что наши сенаторы — дряхлые старцы, даже если молоды…
СПОР И что?
ФАОН А то, что вместо приветствия они чаще всего вопрошают — Жив еще, курилка?.. Интересуются, жив ли еще их визави… Не желают здравствовать, даже не интересуются здоровьем, а уточняют, с кем именно дело имеют, с живым человеком или с покойником, в просторечье курилкой.
НЕРОН Что, среди сенаторов может оказаться покойник?
ФАОН Сплошь да рядом.
НЕРОН Как же он в Сенат приходит?
ФАОН Ножками.
НЕРОН Как такое может быть?
ФАОН А куда деваться, когда велено явиться?.. помыться, побриться…
НЕРОН Кем велено?
ФАОН Какая разница? Вами, мной ли? Нами, Божественный.
Пауза.
НЕРОН Да. Так материализуются самые случайные, самые ничтожные слова. Брякнул между делом, и все пришло в движение, выстроилось по местам и ждет дальнейших указаний… Не обязательно слова императора. Чьи угодно. Всякий может сказать и будет выполнено. Не теперь, так позже.
ФАОН Государство!
НЕРОН Некий недоброжелатель, кто-нибудь из тех же сенаторов… даже не буду гадать, кто именно… в отместку, а может быть, просто в шутку, ляпнул — Что бы ему самому не познать, что такое Круги?.. Понимаете, какие Круги имею я в виду?.. И вот уже бывший раб, вольноотпущенник, а в недалеком будущем император, сам того не подозревая, влачит бывшего своего хозяина в указанном направлении… А я? Я не испытываю ничего, кроме благодарности. (Долгая пауза.) За что они не любят меня?
СПОР Кто?
НЕРОН Сенаторы.
СПОР Они никого не любят. У большинства с этим проблемы.
НЕРОН Почему?
СПОР Напряженная работа ума, нездоровое питание… У них причинные места крохотные и сморщенные, как земляные орехи. Кроме того, они бесконечно глупы.
НЕРОН В наше время глупость — признак сильного человека… За что они так со мной, Спор?
СПОР Людям свойственно сваливать собственные грехи на своих благодетелей, Цезарь. Мы уже касались этой темы.
НЕРОН Им не нравится смотреть в зеркало. Они предпочитают выглядывать из-за него. Не замечал?
СПОР Замечал.
Пауза.
НЕРОН За что они так со мной?
СПОР Только что докладывал…
НЕРОН Скажи еще раз.
СПОР Они чувствуют себя в известной степени униженными…
НЕРОН А ты?
Пауза.
СПОР Что?
НЕРОН Ты за что ненавидишь меня?
Пауза.
СПОР Это риторический вопрос или я должен что-то сказать?
НЕРОН Не знаю… Тебе самому хотелось бы сказать мне что-нибудь?
Пауза.
СПОР (Настороженно.) Хотелось бы… Наверное.
НЕРОН Наверное?
СПОР Безусловно хотелось бы.
НЕРОН Что именно хотел ты мне сказать, Спор?
СПОР Много всего. Я люблю беседовать с тобой, Цезарь! В сущности, я ни с кем, кроме тебя, не беседую, только с тобой и беседую. Вся моя жизнь — это беседа с тобой. Это доставляет мне ни с чем не сравнимое удовольствие. Уж, казалось бы, столько сказано, а все не наговориться. Хочется еще и еще говорить с тобой, Цезарь. Никак не могу наговориться. Иногда кажется, что не хватает слов…
Пауза.
НЕРОН Что ты хочешь сказать, Спор?
СПОР Люблю тебя…
НЕРОН Не то. Есть что-то более важное.
СПОР Намекните.
Пауза.
НЕРОН Ты что, испуган?
СПОР Я всегда пребываю в трепете, когда….
НЕРОН Ты говорил что-то о жертвоприношении.
СПОР Ах, это?
НЕРОН Именно.
СПОР (Облегченно.) О, боги!.. Да, жертвоприношение… Сейчас, приду в себя… Да, счастливая мысль, Цезарь, не иначе. Это можно назвать доброй традицией. К сожалению, в последнее время традиции как-то стали забывать. И напрасно, на мой взгляд…
Терция, крепко схватив голову Спора, топит его.
Спор отчаянно борется. Несколько раз ему удается вынырнуть, но в конце концов силы покидают его и на поверхности оказывается мертвая уже голова.
НЕРОН (Терции.) Что там случилось, мама? Почему он замолчал?
ФАОН (Терции.) Отвечай. Он к тебе обращается.
НЕРОН Ты узнала его, мама? Это был тот самый ангел, мама?
ТЕРЦИЯ (Ужас в глазах.) Да.
Пауза.
НЕРОН Ты убила его, мама?
ТЕРЦИЯ Он утонул.
НЕРОН Слава богам?
ТЕРЦИЯ Слава богам.
Долгая пауза.
НЕРОН Что же, теперь мой черед? (Фаону.) Или я все же бессмертен? Что скажешь, Спор?
ФАОН Вы бессмертны, Цезарь.
НЕРОН Ты бессмертен.
ФАОН Ты бессмертен, Цезарь.
Пауза.
НЕРОН Можешь называть меня учителем.
СПОР Ты бессмертен, учитель.
НЕРОН (Плачет.) Вот теперь и я плачу.
СПОР Больно?
НЕРОН Это слезы умиления.
Пауза.
СПОР Они боятся тебя даже мертвого.
НЕРОН Спасибо, друг!
СПОР Ты бессмертен!
НЕРОН Зачем ты придумал это сказать? Что ты делаешь со мной?! Разве тебе нравится, когда твой Цезарь плачет?
СПОР Они и мертвого тебя боятся.
НЕРОН (Приступ паники.) Спор, посмотри на меня скорее! Посмотри на меня, мой мальчик! Мое лицо!
Фаон подходит к Нерону.
ФАОН Что, что случилось?
НЕРОН Мое лицо не загрязнилось? Я бледен?.. Скажи мне, только честно, я бледен? Мое лицо не загрязнилось?
ФАОН Нет.
НЕРОН Что, ‘нет’?
ФАОН Не загрязнилось.
НЕРОН Я бледен? Меня всегда отличала бледность. Я бледен?
ФАОН Бледен.
Пауза.
НЕРОН Зеркало. Мне нужно зеркало.
Фаон неуклюже бежит к автомобильным руинам, возвращается с огромным зеркалом, по дороге падает, разбивает его.
НЕРОН Ты нарочно это сделал.
Фаон кричит в отчаянии.
НЕРОН Ну, ну, довольно… Это — к счастью, если я ничего не путаю.
Фаон сидит, обхватив голову руками и раскачиваясь из стороны в сторону.
Терция, подняв с земли осколок аквариумного стекла, подходит к нему.
ФАОН Что тебе?
Терция протягивает Фаону осколок и ложится перед ним, раскинувшись крестообразно.
ТЕРЦИЯ (Осипшим голосом, едва слышно.) Бей в чрево.
ФАОН Что ты?!
ТЕРЦИЯ Бей в чрево!
ФАОН Да говори ты громче, я же ничего не слышу.
ТЕРЦИЯ (Изо всех сил.) Бей в чрево!
Терция лишается чувств.
ФАОН Что это, Цезарь? Что она говорит?.. Что мне делать?
НЕРОН Выполняй предписание. Мне ли тебя учить?
ФАОН Я не знаю предписания! Я не знаю предписания! Я не знаю!.. предписания!
Пауза.
НЕРОН Мы запустим с тобой воздушного угря, Спор. Неплохая компания нашему дирижаблю… Там в автомобиле должен быть большой белый воздушный угорь… Ты видел там большого белого воздушного угря?
Фаон плачет.
НЕРОН Что такое?
ФАОН Я уже запустил его.
Пауза.
НЕРОН Когда?
ФАОН В четверг.
Пауза.
НЕРОН Без меня?
ФАОН (Плач усиливается.) Прости, Цезарь. Я не смог удержаться.
Пауза.
НЕРОН Ничего. Доберемся до Фаона и смастерим нового. Хочешь, это будет большой красный угорь?
ФАОН Да.
НЕРОН Нужно же чем-то заниматься в изгнании. Как думаешь?
ФАОН Ну-ну-нужно.
НЕРОН Но прежде ты должен искупить свою вину. Не так ли, милый Спор?
Фаон вновь кричит, хватает осколок и вонзает его в Терцию, кричит и вонзает нож еще раз, кричит и роняет нож, кричит и хватается за голову, кричит и… падает на Терцию, и умолкает.
НЕРОН Какой великий артист умирает!
Занимается снегопад.
С пращами, ружьями и лестницей входят уже знакомые нам молодые люди.
Один юноша отделяется, подходит к Фаону и целует его.
На дирижабле открывается дверца.
Молодые люди устанавливают лестницу, и, подхватив Нерона под руки, помогают ему забраться в дирижабль.
Дверца закрывается.
Молодые люди уходят.
Спор открывает глаза, выбирается из ванны, растирается полотенцем.
Фаон поднимается сам и помогает подняться Терции.
Подходят к столу, принимаются за ужин.
С неба доносится довольно однообразная фортепианная музыка, наподобие той, что некогда транслировалась по радио для любителей утренней гимнастики.


Об авторе: Александр Строганов – драматург, поэт, писатель. Родился в 1961 году в Барнауле. Доктор медицинских наук. Профессор кафедры психиатрии Алтайского государственного медицинского университета. Автор более 50 пьес. Поставлено более 40 постановок в профессиональных театрах, в том числе во МХАТ им. А. П. Чехова, Александринском театре (СПб), Театральном центре Ю. О’Нила, Театре Ю (США), Театре на Целетной (Чехия) и др. Произведения А. Строганова публиковались в журналах и альманахах «Арион», «Странник», «Сюжеты» (Москва); «Алтай» (Барнаул); «Розмысл» (Бийск); «Театр» (Москва); «Балтийские сезоны» (СПб) и др. Лауреат поэтического фестиваля «Мастерские модерна» (1997), Демидовской премии в области литературы (2000), премии за достижения в области драматургии «Действующие лица» (2008), призер конкурса Международной гильдии писателей «По Чехову» (2013), премии Юрия Мамлеева (2019), Международной премии имени Иннокентия Анненского (2021).Член Союза писателей и Союза литераторов России, член Русского ПЕН-Центра. Живет в Барнауле.

суббота, 24 мая 2025 г.

Андрей Кавадеев. Звуки Великого Радио. Этнические истории


ЗВУКИ ВЕЛИКОГО РАДИО

Этнические истории

ТУНИС

Крымская история

Все придумала она, Анна.
Ей нравилось, что он – Нехлюдов, что он бреется бритвой “Шарп”, что он богат и немного заика. Она сразу заметила его белую панаму — такую нелепую в Ялте – в пестром окружении шляп, картузов и фуражек.
Она даже остановилась, чтобы разглядеть его лучше. Такого растяпы Анна еще не видела. Присев на краешек парапета, он неловко пытался открыть бутылку пива авторучкой “Паркер”.
Ему было очень неловко: шипящие язычки пены, свистя, вырывались из-под неподдающейся пробки и стекали прямо на его белые брюки.
Она открыла сумочку и, улыбаясь, молча протянула ему связку ключей. Ей даже дурно стало от того, какой неземной кролик попался в силки.
“Анна”, — сказала она, пытаясь подавить волнение ловца, — “а вы женаты”.
Взгляды их встретились. Глаза у него были неописуемые – черные, лучистые, влажные. В аккуратно подстриженных щегольских усиках пробивалась седина – с одной стороны, с правой.
“Нехлюдов”, — робко, даже как-то встревожено, представился он, никак не попадая изуродованным “паркером” в нагрудный карман.
“Олег, наверное”, — мечтательно произнесла Анна, смотря вдаль, на сияющее ожерелье Массандры, — “жена и дочка приедут через три дня. Для них забронирован душный люкс в “Ореанде”. По утрам они сидят в шезлонгах, томно развалясь, и читают Чехова. Впрочем, нет, не Чехова – Чейза…”
Анна рассмеялась – легко и просто, так, чтобы у него пропал страх. Была она белокурой, с ямочками. Смуглая, почти креол.
“Ну, в общем-то сын… — в ответ засмеялся он, — но в остальном…”
“Абсолютно ничего сложного, — чуть надменно заметила Анна, — подержите собачку”.
“Какую собачку?” – не понял Нехлюдов.
“Во-о-бра-жа-е-мую”, — продолжала игру Анна, — “вы знаете, как здесь говорят? Юх! Они говорят, представляете, юх! А как они называют даму с собачкой?! Нехлюдов, заткните уши – “дывчына с кабыздохом”!
Анну несло. Она чувствовала то, что больше всего любила – его и н т е р е с, его слегка затрепетавшее либидо, его, уже не случайную и не праздную нервность, его скрытую под белыми брюками нервную плоть.
В ресторанчике, под длинными тенями (уже смеркалось), сидя над терпким бокалом, он, наконец, разговорился.
Олег Иванович Нехлюдов. Имеет жену, имеет сына. Чем-то управляет в банке. Конечно из Москвы, но больше любит Малаховку, дачу, рыбалку, ягоды да грибы. Времени не хватает, все чем-то занят, баланс.
Анна быстро перестала его слушать, не слишком боясь упустить что-то важное, сложное. Нет, не для этого придумала она это все, Анна. Три дня, душный, почти бездыханный “люкс” в “Ореанде”, глупая, никому не нужная любовь на четвереньках у поверженного шезлонга. А Дамы нет. Есть две собачки.
“Довольно! – сказала себе Анна и одним махом осушила бокал с его липким, глупым вином.
“Довольно! – громко сказала Анна, пристально глядя в его наполняющиеся давешним страхом неописуемые глаза, — э т о г о не будет! Я не буду целовать вас, Олег, возле памятника Чехову, я не буду плавать с вами в пунцовом купальнике на гидропеде, я не собираюсь так же танцевать в чем мать родила на стойке полночного бара и делать вам каждые полчаса минет в оливковой роще на Поликуровском кладбище. Если не так – до свиданья. Здесь придумываю только я, Анна”
Трудно было адекватно описать состояние Нехлюдова. Он одновременно и остолбенел, и ожил. Да, конечно, если начистоту, то так и должно было случиться: и шезлонг, и четвереньки, и гидропед, и даже оливковая роща. Ведь он не первый раз в Крыму. Он даже любил это – изменять жене ровно за три дня до ее приезда. Пунктуальность управляющего, что делать. И вдруг белокурая, с ямочками, почти креол. Какие-то воображаемые собачки, «дывчына с кабыздохом». Черт!
«Так чего же ты хочешь?» – хрипло спросил Нехлюдов, пытаясь нахмуриться. Ему понравилось, как он грубо, «по-мужски», перешел на «ты».
Как она ждала этого мига, как надеялась на него! Неземной кролик в прочных силках ловца. Ему не выбраться, братец Лис. Он потрясен, он встретил женщину, которая хочет чего-то н е т а к.
С каким равнодушием она смотрит на его холеный белый палец с бриллиантом, как нелепа эта бутылка «Черного Доктора» между ними. Черный Доктор – это она, Анна. Она пьянит и опьяняет. Только она дает жизнь и не дает жизни.
«Слушай, Нехлюдов, — совсем близко, смешав дыханья, наклонилась Анна, — это час твоего и моего торжества, это минута нашей судьбы. Отсюда и только отсюда мы выйдем в море, полное чудес и озарений. Мы переплывем этот негостеприимный Понт, пройдем Дарданеллами и Мраморным морем, обогнем Пелопоннес и возьмем курс на таинственно-мерцающий вдали Тунис».
Глаза Анны источали яростное вожделение и восторг. Никогда в своей жизни клерка Нехлюдов не видел такого. Дрожь непонятного, томительного озноба пробежала по его спине.
«У тебя есть деньги, — горячо продолжала Анна, — брильянт на пальце, «паркер» в специальной коробочке и много, много, много огромного желания. Запомни, ты встретил ту, с которой еще успеешь убежать, ту, единственную, которая полюбит тебя в Тунисе».
«Она сумасшедшая, а я, кажется, пьян» – пытался прийти в себя Нехлюдов, но слова этой женщины волновали его по-настоящему, дико. Язык его высох, а рот был нем, словно у ловца жемчуга.
“Сейчас уже второй час”, — сказала Анна, взглянув на Луну, — “и сейчас нам пора отправляться в путь”. Там, вдали, у второго причала, стоит “Тритон”. Вся команда пирует на берегу в “Кривом Якоре”. На яхте лишь один капитан, но он в доску пьян и вряд ли проснется до утра.
“Мы угоним яхту?” – не своим голосом спросил Нехлюдов.
“Конечно. И если потребуется э т о, — произнесла Анна, доставая из сумочки миньятюрный револьвер, — то используем э т о”.
Анна торопила Нехлюдова. Спеша, они зашли в его гостиничный номер, наскоро собрали дорожный несессер и по лунной мостовой направились в порт.
На «Тритоне» все огни были потушены, тлел лишь тусклый фитилек радиорубки.
«Я никогда не управлял яхтой» – промямлил Нехлюдов, ползком пробираясь по трапу.
«Это проще чем открыть «паркером» бутылку, — улыбнулась Анна.
Оказавшись на яхте, она быстро и четко отдавала команды.
Нехлюдов, почти не понимая, что и зачем делает, носился как юнга с кормы на нос и обратно.
Вскоре произошло чудо. Яхта плавно отошла от берега и, издавая спокойный, равномерный, ночной шум, устремилась в самое сердце ночи.
Теперь они стояли рядом – на капитанском мостике. Нехлюдов держал штурвал, а Анна, вонзившись губами в серебряную сигаретку, отдавала отрывистые приказы.
«Вот теперь ты стал тем, кем только казался. Н а с т о я щ и м у п р а в л я ю щ и м. Ты управляешь яхтой, этой ночью, миром, ты управляешь мною, Нехлюдов. Вот когда ты должен любить меня на четвереньках у шезлонга…»
То, что произошло потом, Нехлюдов помнил всю жизнь. Тот пьяный капитан был, видимо, решительный противник Туниса. Он слишком мало выпил, тот капитан. Его рука не дрогнула. Нехлюдов никогда не слышал выстрела так близко…
Инстинктивно, не зная зачем, он бросился вперед, сшиб и подмял под себя яростно сопротивлявшегося человека. Нехлюдов был крепче. Заметив, что капитан не шевелится, он, пошатываясь, вышел на залитую луной палубу.
«Анна, Анна!» – позвал он.
Но никакой Анны на палубе не было.

ЯЗЫКИ ЛЮБОВНИКОВ, ПАХНУЩИЕ САКЭ

Первая японская история

Я плачу пятнадцать монет и получаю взамен кусочек дерева, заменяющего билет.
Гейша в зелёном кимоно, белых перчатках и очках в роговой оправе подаёт мне подушку и маленький поднос с чайником. Лицо её, одновременно и якутское, и мордовское, отражается в фарфоре и становится тысячеликим.
«Ёсе» — чайный домик. Шестеро японцев полощут опиум с примесью жасмина и жжёного сахара.
На секунду створка ширмы открывается – озабоченная Нацуко ищет меня. Она уже в гриме. Брови её стали выше, губы выкрашены и ярко-пунцовы. Увидев, она машет мне узкой перчаткой. Сейчас дадут драму.
Интерьер «чайного домика» прост, как внутренность циркового барабана. Вдоль стен, перемежаясь, стоят белые и красные лампы. С них свисают длинные фальшивые ветки сакуры. Сцена мала и пуста, и лишь у самого задника приловчился ящик, обитый фольгою.
Уют и позолота напоминают мне старую рождественскую открытку, подаренную отцом.
Плешивые огоньки. Ёлка, подмигивающая вечности красными, жёлтыми и изумрудными огоньками. Под ёлкой – неказистый шоколадный щелкунчик. Это мой отец. Маска фольги на его лице сияет. Сияют так же бурые рукавицы и мешок, в котором спрятаны известные дары: игрушечное ружьецо с леденцовым прикладом и сахарными пулями, иерихонская дудочка, способная разрушить карточный домик, стеариновая лошадка с замаскированным фитильком.
Бьют часы, сработанные из печатного пряника, ружьецо палит по бумажным снежинкам, во всю мощь дудит иерихонская дудочка, встаёт на дыбы и бьёт стеариновым копытцем лошадка с острым фитильком в гриве. Начинается понятная и много раз сбывавшаяся жизнь:
Цветы изобретают вальс
Мышиный Король обречён
Щелкунчика спасает Уродина.
С потолка, поглощая полсцены, спускается чёрное, хищное полотно с иероглифом. В нём скрыто имя гидайо – певца, выступающего первым. Гидайо исполняет гундан. Гидайо стар, но с молодой мокрой кожей, блестящей как бивень. Голос его вибрирует, то как осиный рой, то как полёт бумеранга. Там, где сюжет закручивается в узелки авантюр и событий, гидайо громко и сочно бьёт себя по острым коленям двумя ослепительными веерами.
В деревне, на севере, живёт старик. Он одинок и никто не греет его ног. Никому не нужен его титаник, спрятанный в складках шёлковых панталон. Никто не трогает его мохнатых бровей. Никто не промокает влажных глаз подолом пёстрой нагойской юбки. Целыми днями смотрит старик в окно. Но ничего не видит в окне.
Гидайо почти умер. Глаза его закрыты и из них текут слёзы.
И вдруг – оба ослепительных веера подняты вверх, голос обретает красоту и высоту кипариса. Старик получил письмо. Это письмо от девушки. Она ждёт его в Беседке Желаний на берегу Ручья Удовольствий. На сцену выбегает, снаряжённая деревенской простушкой, Нацуко. Она размахивает руками, подпрыгивает и теребит живот. За нею, бесшумно подкравшись, выскакивают два музыканта. Их сямисэны оглушительно какофонят.
Беседка. Старик. Девушка. Старик и Девушка. Девушка и Старик. Он целует её в грудь. Она кормит его рисом. Она кормит его грудью.
Жизнь вырывается наружу, как бенгальский, как антонов огонь. Жизнь вырывается наружу, как феерия конфетти, как веснушки на лице Девушки, как веснушки на лице Старика, как веснушки на лице Будды.
Жизнь – вырывается. Она хохочет, как хохочет прикинувшийся мёртвым, как хохочет вдова, которая во сне трахается с умершим мужем.
Лопаются белые и красные плафоны «чайного домика», по фальшивым веткам сакуры взбираются языки любовников. Они раздвоены и розовы, языки стариков и дев, гейш и тамбуринов, пажей и цариц, уродов и красавиц, цыган и цыганок, политиков и шахматистов, начальников поездов и тюрем.
Чешуйки розовой пены. Властные губы Нацуко, целующие желтомордый Нарцисс. Сосок проткнут серебряным иероглифом. Слева – янь, справа – инь.
Я выдою всё молоко твоего «иня». Ты станешь суха, как засуха.
Бей же, бей этого старика по его острым, хитрым коленям. Он жил сто жизней, он видел веснушки на лице Будды, он вился ящерицей на могиле твоего отца, он был павианом, камнем, трепангом, беседкой, в которой сидит.
Павиан с оторванной задницей. Трепанг, у которого поехала крыша.
…Губы Нацуко и её щёки, цветущие пышным туберкулёзным цветом.
Языки любовников, пахнущие сакэ…
Старик, ты умер?
Япония между ног.

ДАМА КОЗЬЯ НОГА

Испанская история

В моей памяти возникает траншея, обветренные губы маленькой Розы и ее шепот, полный нежности и болезни.
Бабушка Маринэ рассказывала о легендарной Амуэз, большим волшебством породнившей их род со знаменитыми грандами Аль-Косе. Мне не передать детского рассказа Розы и в моем воображении разыгрывается сцена такой, как мог бы описать ее великий Эркулано.
«Несчастия этого рода, по жизни даже плодовитого, начались с того, что первый неудачный предок фамилии – дон Чезаре, полюбил охотиться в Андалузии на карликовую газель.
Не требуя от охоты большего, чем просто загнать пару своих мустангов сиреневого отлива, дон Чезаре подстреливал к обеду пару специально подбрасываемых для него пулярок, откормленных грецким орехом и, сделав «пиф-паф» по давно стреноженной газели, смело отправлялся в родовой замок Аль-Косе, где предавался плотной трапезе и вину под громкие вопли девушек с тамбуринами.
Чезаре был ещё молод, но уже пристрелил двух сарацинов, чьи высохшие головы красовались на въездных воротах.
Словом, Чезаре Аль-Косе жил как полагалось, имел эфиопку для забав и лениво засматривался на свою ближайшую соседку Инессу Хесус Марию Брабант.
Внезапно произошёл случай, прискорбным образом переменивший молодую жизнь гуляки и гранда.
Однажды дон Чезаре, слывший большим любителем зеленых оливок с косточками, по неосторожности ли, по наваждению ли, отведав деликатеса, глубоко подавился. Глаза его тотчас вылезли из орбит, дыхание обратилось в хрип, цвет лица приобрёл зловещий оттенок. Все попытки домашних лекарей оказались тщетными – косточка глубоко зашла в горло, что грозило дону Чезаре неминуемой гибелью. Слуги сбились с ног. Мать дона Чезаре – Донна Агриппина Секунда порвала на себе одежды, обнажив тощие гуттаперчевые груди, но не помогло и это. Кузен Чезаре, дон Хуан Пигмалион, что есть силы хватил его оглоблей и едва не лишил жизни. Но проклятая косточка не выходила. От несчастного по очереди отвернулись святой Бонифатий, святой Бартоломео, святой Себастиан и святая Анна.
И вот, когда, казалось, гибель молодого гранда неминуема, из боковой калитки явилась престранного вида девица, по обличью и одеждам своим напоминавшая барселонскую цыганку. Волосы её, чёрные и жёсткие, как проволока, никогда не знали гребня и вились как у Горгоны. В них запутались острые виноградные листья.
«Я спасу его» — выкрикнула цыганка с той грубой силой, которой можно только повиноваться, — «но он будет мой».
Сказав это, она подошла к оливе, росшей посреди атриума, и сочно плюнула в её крону. В тот же миг из начинавшей сереть пасти дона Чезаре выскочила проклятая косточка.
Делать было нечего – слово было дано. Четыре дня спустя Аль-Косе предавался пьянству и веселью, празднуя второе рожденье. Невеста, однако, не пожелала даже переменить платье и оставалась всё время в своей простой «столе», прочно прикрывавшей всё её тело вплоть до тяжёлых кожаных сандалий.
Дон Чезаре не остался равнодушен к своей спасительнице. Амуэз Роза Горгон – так звали цыганку – понравилась ему. Чёрные глаза, смуглая кожа, стройный стан, высокая грудь и, надо полагать, ещё много-много горячей страсти.
Наконец, когда все изрядно выпили, закусили и натешились фламенко, молодых повели в опочивальню.
Дона Чезаре распаляла похоть. Он готов был овладеть Амуэз прямо на лестнице. Но, не прошло и часа, как за молодыми закрылись створчатые двери, фамильные своды Аль-Косе огласил жуткий вопль. Вбежавшей прислуге открылась ужасная картина. Дон Чезаре лежал бездыханным на ложе любви, а по его распростёртому телу скакала полуженщина-полугазель. Смуглые ножки её оканчивались острыми копытцами.
Истово крестясь, слуги попятились к лестнице. Дьяволица газель дико смотрела на них, и в ее огромных очах бушевал пламень.
Немного опомнившись, иные из слуг сделали попытку приблизиться, на что грозная Амуэз скакнула с постели на пол и, сделав рукою чудовищный пасс, произнесла голосом, уже ничем не напоминавший человеческий:
«Он дал мне клятву и он мой. И жизнь, что только что завелась у меня под сердцем, тоже моя. Никогда, заклинаю, не ищите нас. Но наш род никого не оставлял без благодарности. Идите же к той оливе, и возьмите то, что теперь принадлежит вам».
С этими словами Амуэз с невиданной силой обхватила шею лежащего дона Чезаре и без видимого усилия увлекла его в растворившиеся сами собой окна. Мгновение – и опочивальня была пуста.
Опешившие от неожиданности слуги сначала бросились на колени и стали истово креститься, но, видя, что новобрачные исчезли, кинулись вниз, к роковой оливе.
И чудо представилось им. Освещенная со всех сторон факелами, олива все переливалась чудесным светом, а зеленые ягоды ее, едва созревшие, превратились в золотые…».
Я смотрел на маленькую Розу, на ее вдохновенное лицо, и мурашки бегали у меня по коже. Я ведь точно знал: опустив глаза, я увижу под детским платьицем маленькие смуглые ножки, оканчивающиеся узкими, как туфельки, остренькими копытцами.

ОШИБКА ЧТЕЦА

Вторая японская история

Нацуко, Нацуко… Сакэ через трубочку. Любовь через трубочку. В переводе твое имя означает «летний ребенок».
Когда-то я жил в Москве и сочинял Вальсы. Да, да мне так и хотелось – всегда писать Вальсы с большой буквы. Видимо, потому что «Вальс» всегда напоминал о Штраусе, Штраус напоминал страуса, а страус – птица большая.
Вальсы «скрыпели» под моим пером. Каждый сочинитель Вальсов знает, как «скрыпят» под пером ноты. И если Штраус прославился «Голубым Дунаем», то я размахнулся «Голубой Индигиркой».
Нацуко, смеясь, бьет меня по губам тростниковым веером. Мы лежим на огромной перине в третьеразрядном отеле на Мюльштрассе. Я пью сакэ через трубочку маленькими теплыми глотками, а Нацуко распаривает лезвия для срезания мозолей. Скоро придет ее Старик. Он отплясывает на сцене в тяжелых японских сабо, и после каждого выступления пятки его становятся тверды, как черепаший панцирь.
«И где теперь твои Вальсы?»
«Там же, где и Штраус».
«Я тоже знаю один вальс. Вальс «Каприз».
Внезапно Нацуко резко вскакивает с перины, хватает дымящийся таз и начинает носиться по комнате, изображая вальсирование. Халат с золотым горошком плавно распахивается, и на свет божий показываются прелести юной Японии.
Глядя на Нацуко, я зачем-то вспоминаю величавого Чандрагала, восседающего в своей бакалейной лавке и неспешно рассказывающего о том, как надо правильно отправить покойника на тот свет.
«Чтец, — говорит Чандрагал, читая заупокой, не должен прикасаться к голове умершего. Ибо дух Будды должен выйти на волю только через макушку. Если же чтец невзначай коснется уха покойника, душа того выйдет сквозь ухо – и все начнется сначала. Спервоначала душа окажется в стране «гандхарвов», духов, которые населяют музыкальные инструменты – разные там флейты, тимпаны, гандуры. В этом невещественном состоянии душа опять проживет жизнь и лишь только затем родится в исходном месте – мире людей, чтобы, умерев и там, вновь вернуться на смертное ложе. Такова цена ошибки чтеца».
Чандрагал прикладывается к кальяну и пускает по лавке густой ароматный клуб.
Я суеверно прикасаюсь к уху, затем встаю, но прежде чем выйти, подхожу к Чандрагалу и трогаю его за плечо.
«Я напишу завещание на твое имя. И в нем будет только один пункт: после моей смерти прошу проследить, чтобы каждую из моих ушных раковин плотно заткнули беруши».
Очередной клуб дыма скрывает от меня трясущуюся бороду Чандрагала, а потом видение оглашает ужасный звук падающего таза и истошный крик Нацуко, обварившей Вальс.
 
СКАЗАНИЕ О БЕЗГОЛОВОМ СИЛЬВЕСТРЕ

Немецкая история

1. Ночная арабеска

Мюнхен. Кафе «Шиллер». Кружка тёмного пива и туалет в подвале. Трое педрил. Они ждут, когда ты подойдёшь к писсуару и вытащишь свой титаник. Но ты заходишь в кабинку и закрываешься на крючок. Мучительная пауза и вздох разочарования. «Горе, горе, горе!» — жалобно воют геи, с надеждой взирая на крутую лестницу, по которой спускается толстый бауэр с отрыжкой.
Стены «Шиллера». На них фотографии в тёмных и коричневых рамах. Никакой общей идеи. Вот Армстронг выпучил шоколадные очи, выдувая из тяжёлого горла раскалённый сакс. Чуть поодаль, снабжённый высохшим букетом маргариток, Liebe Adolph жмёт руку толстой пловчихе, с блеском выигравшей первенство бундеслиги.
Сильный грохот отвлекает меня от стен. Пьяный бауэр падает с лестницы прямо в жаркие голубые объятья. В подвал спускается полицейский. Я возвращаюсь к своему пиву. Педрилы с визгом бегут из подвала. У выхода они едва не опрокидывают молодого араба. Араб чешется и что-то лопочет. Он не по-арабски пьян. Его здесь все знают. Да и кто не знает Ибрагима Аль-Хорезми, единственного сына посла Омана, Абдуллы Тулуз-Лотрека.
Внимание Ибрагима привлекает стеклянный аппарат, доверху набитый висбаденскими игрушечными сильвестрами. Араб достаёт горку мелочи и начинает аккуратно выуживать игрушки. Вначале ему не везет. Непокорные сильвестры никак не хотят ловиться на крючок, хватающий их за колпаки и шубки. Ибрагим приходит в неистовство. Он громко прищёлкивает, руки его трясутся в азарте, глаза подёрнуты наркотической пеленой. Монеты одна за другой исчезают в хищном провале. Но вот дело пошло. Сильвестры начинают попадаться на удочку. «Сильвестра! Сильвестра!» — неистово кричит араб, рассовывая игрушки по карманам и притоптывая. Всё нетрезвое пивное общество привлечено этим экстатическим иллюзионом.
Наконец, истратив все свои марки, Ибрагим достаёт из аквариума последнего сильвестра. Шатаясь, он идёт к двери, роняя на ходу игрушки и не замечая этого. Я подхватываю бордового человечка и выхожу следом. Некоторое время мы быстро идём по Шиллер-штрассе, затем сворачиваем в переулок. Я, не зная зачем, преследую его. Остроё чувство незавершённости переполняет меня. Интуиция не подводит. Когда я сворачиваю в глухой двор, он бросается из своей засады, устроенной возле мусорного бака. В руке Ибрагима изогнутый серебряный полумесяц. Он промахивается совсем чуть-чуть и его нож летит мимо. «Сильвестра! Сильвестра!» — истошно кричит араб. Некоторое время мы молотим друг друга, не замечая боли. Снег вокруг нас покрывается мелким красным горошком. Наконец, что-то меняется в нём. Возможно, пришло время намаза. Совершив отчаянный прыжок, он скрывается в лазейку между домами.
Плащ мой порван и выпачкан кровью. Шарф валяется на снегу. Где же его сильвестры? Я подхожу к мусорному баку и осторожно приподнимаю тяжёлую крышку. Бак набит игрушками. Араб видимо приносит их сюда со всего города. У каждого сильвестра аккуратно оторвана голова. Маленький колокольчик, дребезжащий на шапочке. «Сильвестра! Сильвестра!» — вопиёт безголовая немчура.
Под моей подушкой прилёг безголовый Сильвестр. Ты боишься его, Штеффи? Ах, да, мой галстук изорван в клочья и пятна крови на плаще. Это не кровь. Это красное вино лугов, это пиво пастбищ. Ты так редко видишь меня спящим. Я не сплю. Я сплю. Язык мой высох, а прежде с него капали чернила. Теперь они высохли, и не осталось ничего – ни чернил с чернильницей, ни зверского языка, которому был однажды обучен. Одежды мои пали и оказалось, что не так уж они белы, как не столь бел череп у быстро лысеющего.
Достать свирель и свитер. Свирель – для крыс этого города. Все крысы уйдут, сгинут в мутной реке, где водится форель о трёх головах. Все крысы, летучие мыши, собаки, арабы, русские, вьетнамцы, турки, кнехты, бюргеры, — все, заворожённые трелью моей свирели, найдут себе вечный покой на дне этого Мозеля или Ганга.
Постирай мой свитер, прочисти мою свирель.
Убей зеленую муху на лице Ганди.

2. Краткая предыстория ночной арабески

«Я, группенфюрер Сильвестр Крумм, бывший толстый баварский мясник, а ныне худой ливийский дервиш, сижу сейчас в песчаном окопе, весь осыпанный москитами и неведомыми мне маленькими фосфоресцирующими жучками…»
Перечитав написанное, Сильвестр Крумм поморщился и вздохнул.
С одной стороны, повода для печали не было – мясницкое товарищество Мюнхена персонально ходатайствовало о том, чтобы их почетный председатель был направлен именно в Африку, а не на Восточный фронт.
С другой стороны, ужасы той дыры, в которую провалился Крумм, превзошли все его баварские фантазии.
Дивизии Роммеля настолько увязли в бесконечных песках Африки, что потеряли всякое представление не только о войне и мире, но и о западе и востоке, воде и хлебе, радости и тоске.
Англичане держали опорные пункты и караван-сараи, а по пустыне носились несметные полчища подкупленных ими вооруженных бедуинов, совершавших дерзкие налеты на отставшие немецкие части.
Вчера Крумм потерял своего последнего земляка – бывший кондитер Арнольд Топфер лишился жизни прямо на очке. Бедуин, как песчаная амфибия, подобрался снизу и насадил несчастного на пику, как вюртембергскую колбаску.
Бедуина звали Асаф Аль-Хорезми. Месяц назад, в числе своих семнадцати братьев, он вернулся из Мекки с горящим сердцем и просветленной душой. И хотя двое из братьев погибли в столпотворении у Каабы, Асаф не впал в уныние. С каждым намазом сила его как воина Аллаха, росла.
В военном лагере, где-то в Джибути, англичане научили его стрелять и метать гранаты. Взрывов Асаф сначала боялся, но, увидев как-то, что граната оставляет от неверного, ободрился и рвал чеку так, как если бы хотел приструнить зазнавшегося верблюжонка.
Когда кое-чему обученных новобранцев отправили на раскаленных катерах на север, вверх по Нилу, Асаф уже знал, что война в пустыне – верный джихад.
Андреас Мюллер, хозяйственная вошь батальона, глядя на измазанный дерьмом труп Топфера, заявил, что обмыть его нечем. Воду везли из самого Таманрассета, но вот уже третьи сутки, как транспорт не шел.
Сжав кулаки и зубы, Сильвестр Крумм вышел из палатки Мюллера, и пошел за брезентом. В километре от лагеря, в выжженном артиллерией Аль-Аюне, находилась какая-то смрадная лужа – жалкое напоминание о давнишнем ливне. Пить эту кишевшую бациллами воду было нельзя, но для того, чтобы обмыть безучастное тело друга, она вполне годилась. Завернув труп в плотные складки брезента, Крумм медленно пополз в сторону Аль-Аюна.
Асаф знал эту плебейскую особенность неверных – мыть и отскабливать своих покойников. Поэтому, заколов одного из них прямо во время испражнения, он не минуты не сомневался в том, что убитого понесут в Аль-Аюн. От своего взводного, Газневи, он узнал, что у немцев совсем не осталось воды. Таким образом, его предположения блестяще оправдывались. Совершив вечерний намаз, он еще засветло занял позицию у Кара-су. Именно так назывался вонючий арык на окраине Аль-Аюна.

3. Эпилог

Беднягу Сильвестра Крумма нашли в теплой жиже арыка. Точнее, нашли корпус. Голова на теле Крумма отсутствовала. Зато в кармане его гимнастерки нашли полное лирики последнее письмо к жене.
Письмо Сильвестра Крумма к своей жене, Лотте фон Таль.
«Хайль Гитлер, любимая. Как странно судьба разделила нас с братом. Я – в песках Африки, он – в снегах России. И только ты, которую так люблю я, и так любит он, одна в нашем доме.
Я многое бы дал сейчас за то, чтобы увидеть тебя. И его. Больше всего на свете я желал бы примиренья. Какие обиды могут быть на войне? И все же он ушел на Восточный фронт с обидой в сердце. Ты стала моей невестой, а не его. Это, как говорим мы, мясники, нечестно разделанная туша. Мне досталось твое сердце, а ему – хлыст и подкова на счастье.
Любовь к тебе пересилила во мне любовь к брату. Теперь я жду, не дождусь отпуска, когда смогу покинуть жуткий Аль-Аюн с его высохшими колодцами и мертвыми ослами на дне древних канав.
По ночам мне снится наш гудящий бар на Адельхеймштрассе, холодная кружка «Шультхайса» и твои жаркие губы, пахнущие кислой капустой и пивом.
Вальтер совсем не пишет мне. Почта из России сюда почти не доходит. Но я думаю наше примирение еще впереди.
Жди меня. И я вернусь. Всем сердцем твой Сильвестр Крумм.
Хайль Гитлер!»

ИНТРИГА

Русская история

Пора было опомниться, собрать чемодан и выйти на первой же станции.
Люди в купе, его соседи, уже ничего не стеснялись. Пожилой полковник лежал на верхней полке в одних кальсонах, а молодая парочка, казах и казашка, откровенно запирались в туалете – их ждал медовый месяц в Кзыл-Орде.
Трое суток совместного пути превратили озабоченных, настороженных попутчиков, какими они были на Казанском вокзале, в распущенных пожирателей вареных яиц, вонючего хлеба и мертвых кур.
Ардов давно не бывал в поездах. Привычка к комфорту, к уютным двух-трех часовым рейсам в Берлин или Прагу давно вытравили у него юношеские воспоминания о прокуренных тамбурах, влажном белье и эпилептических припадках хвостового вагона.
Обычно он летал вместе с Габи. За два часа они изрядно набирались шнапсом, затем брали такси и ехали в первый же встречный отель. Наутро Габи стремительно принимала душ, небрежно красилась и бежала по делам фирмы. У нее всегда был горячий график, просто раскаленный – Габи поставляла в Россию что-то неслыханное, кажется термобигуди.
Проводив Габи, Ардов любил еще немного понежиться в казенной постеле (он говорил именно так – не в постели, а в постеле), затем лениво подымался, шел к холодильнику и медленно, с наслаждением, выпивал заранее припасенную Габи баночку «гиннеса» (Ардов любил капризы, особенно изысканные). Потом он неторопливо одевался и, взяв блокнот и диктофон, шел на прогулку. Были ли это Прага, Бонн или Варшава – Ардову было все равно. И первая, и второй, и третья давно уже потеряли для него всю свою невинность. Глаз у Ардова был наметанный, злой, а перо острое. Его репортажи и путевые очерки пользовались успехом. Из ничего, из мухи, из небрежно брошенной фразы он мог сделать настоящий материал и никто не смог бы оспорить его состоятельности. Курьезы встречались Ардову на каждом шагу, будь то сумасшедший художник, рисовавший портреты Мэрилин кончиком бороды (борода при этом отрастала с неимоверной быстротою – феномен, никак не изученный амбулаторно), или приезжий перс, предсказывающий будущее состоятельным старым девам по родинкам на ягодицах.
Поздно вечером, когда возвращалась Габи, они шли в “Айриш-паб” и коротали вечер, до одурения слушая знакомые звуки “лайф мьюзик”. Они были любовниками уже семь лет и поэтому говорили мало.
В тот ноябрьский день, когда случилось то, что заставило его, бросив дела, купить билет до маленькой станции Х, в ЦэДэЭле был его вечер. Ардов на бис прочел свои смешные заметки о злоключениях одного русского папарацци. Публика – знакомые все лица – изрядно подогретая фуршетом, устроила бурную овацию. Ардов читал еще и еще, пока окончательно не охрип. В баре, куда увлек его большой поклонник Бахуса – критик Разбойный, Ардов, больше всего на свете любивший легкое пиво, позволил себе расслабиться. Засиделись за полночь. Когда Разбойный совсем раскис, Ардову стало скучно. Не взирая на отчаянные попытки коллеги затащить его в гости, Ардов решительно отказался. Не смотря на то, что в голове шумело, он рискнул все же отправиться в Переделкино. Успешно одолев тяготы заснеженной дороги и протаранив по пути сугроб, Ардов, наконец добрался до простуженной, холодной дачи.
Оказавшись в доме, он затопил камин и сделал себе крепкий кофе, решив этой ночью осилить давно от него ожидаемую рецензию на книгу французского путешественника Д.
Внезапно кто-то сильно и настойчиво забарабанил в дверь, затем не менее властный стук раздался в окно. Ардов прикрыл абажур пледом и тихо, на цыпочках, подошел к темному стеклу.
«Кто там?» – прокричал он в форточку, пытаясь придать голосу куда-то улетучившуюся крепость.
В полуметре от окна, почти сливаясь с ночью, маячила какая-то невразумительная фигура.
«Милый…милый…» – только и смог расслышать Ардов в той невнятице, что произносил незнакомец. Слегка удивило его только то, что эти сакраментальные слова произносил, кажется, мужчина.
«Идите спать…» – грубо бросил Ардов и захлопнул форточку.
Спустя некоторое время незнакомец угомонился и прежняя, ледяная подмосковная тишина окутала дом.
Ардову расхотелось читать. Промучившись с час, он со злобой швырнул рукопись под стол. Туда же отправилась и авторучка.
Проклиная незваного бродягу, Ардов принял две таблетки финазепама и устроился на кушетке.
Когда он проснулся, за окнами уже рассвело. День обещал быть светлым, солнечным. Через два дня из Мюнхена должна была вернуться Габи. Воспоминание о ее скором приезде всегда поднимало настроение Ардова, но теперь смутная тревога не покидала его.
«В чем собственно дело?» – задался вопросом Ардов и вдруг явственно вспомнил о вчерашнем визитере.
«Бродяга? Ну и что с того? Мало ли их шляется по дачам?» – успокаивал себя Ардов, в то время как ноги сами несли его к двери. Он повернул ключ, скинул щеколду, но дверь не поддавалась. Легкая паника охватила Ардова. Догадка, еще не обозначенная словесно, поразила его. Он, что есть силы нажал на дверь, и с трудом просунул руку в образовавшуюся щель. У самого порога он наконец нащупал то, что служило ему помехой.
Ардов в ужасе отдернул руку. Ибо то, что он понял, действительно внушало ужас. На крыльце лежал насмерть замерзший человек. Не было сомнений, что это был тот самый, ночной… Ардов заметался по дому, совершенно не зная, что предпринять: вызвать полицию? скорую помощь? сторожа? соседа? Проведя битых полчаса в дикой беготне из угла в угол, он не придумал ничего лучшего, чем выставить раму и вылезти из окна.
Раскаленный морозом воздух хлынул в гостиную. Ардов осторожно обогнул дом и увидел, наконец, то, в чем он уже не сомневался. На крыльце, ничком приникнув к двери, лежал человек в темном, поношенном пальто. Рыжие, с проседью волосы. Обнаженные руки закрывали лицо.
Ардов оглянулся на калитку. Дорога превратилась в снежную пустыню. По ней никто не шел. В окрестных дачах было одиноко и тихо. Ардов понял, что никакой милиции он вызывать не будет…
В кармане бродяги он нашел грязный, сложенный вчетверо тетрадный лист, на котором химическим карандашом был записан какой-то нелепый адрес: полустанок, улица, женское имя Багира. Кзыл-Орда.
Больше Ардов не нашел ничего.
Зарыв незнакомца прямо в снег возле одинокой ели на границе участка, Ардов собрал чемодан и поехал на почту. Дав телеграмму Габи, что скоро вернется, он отправился на вокзал.
И вот теперь, оставив позади трое невыносимых суток пути, Ардов стоял в тамбуре тормозящего поезда. Он и сам не знал, зачем едет по этому адресу, и кто эта Багира, и что она сделает с ним, когда получит его скорбное известие. Но Ардов любил интригу, страх, происшествия. Он ждал чего-то тревожного, яркого, он любил с л у ч а и.
Ему понравилось, как ловко он спрыгнул с подножки, как мастерски поймал чемоданчик, как спокойно выпил в станционном буфете стакан липкого портвейна, как быстро разобрался с незнакомыми улицами и нашел нужный дом. Ардову нравилось, что с такою же непринужденной ловкостью и простотой человека мира он будет бродить с Габи по берлинским пивным, говорить с немцами об интерактивном искусстве и писать роман, который принесет ему мировую славу.
Дом, в полном соответствии с интригой, находился в конце узкой, кривой улицы, падающей прямо в овраг. Но когда Ардов подошел ближе, из его груди вырвался вопль разочарования: все четыре окна дома были плотно, крест-накрест, заколочены.
«Вот тебе и интрига» – промолвил Ардов с досадой, — «ехать трое суток к черту на рога, чтобы пять минут постоять возле сарая».
Он смял листок с адресом.
«Так нет же» – запальчиво произнес Ардов, — «я все равно хоть что-нибудь узнаю».
Он подошел к двери и дернул за ручку. К его великому изумлению, дверь покорно отворилась. Внутри была полная тьма. Помедлив, Ардов достал спички и переступил порог. Он сделал несколько слепых, неверных шагов. Сердце его отчаянно билось, в висках стучало. Вдруг откуда-то сверху послышался адский свистящий звук. Ардов отчаянно вскрикнул. Жесткие, железные лопасти поглотили его. Он почувствовал, как на его голову обрушивается легион боли. «Милый, милый…» – почудилось ему…
Спичка, выпавшая из руки Ардова, зажгла кучу ветхого тряпья и мгновенное пламя, прежде чем охватить дом, осветило и седую от пыли горницу, и человека, неестественно распростертого на полу, и лежащий прямо на его груди, с ржавыми, еще вращающимися педалями – велосипед.

ЗВУКИ  ВЕЛИКОГО РАДИО

Казахская история

Жизнь – и жестокие в ней, и цвет обрусевшей казахской степи, и обрусевшая, потерявшая весёлые туземные погремушки в голосе робкая, рабская казахская речь, и отлив реки в чёрные лёгкие вечноживущих гадов, и бесплодье высохшего лона жены, и летние, бесхитростные звёзды, и зимние, безмолвные зори, — всё это и было сутью и душою казаха по имени Серке.
Серке – имя случайное и наречённое сгоряча, у арыка, на пари с краснобаем-соседом, но что не вытерпит младенец, родившийся весом с небольшую кошку от отца с неправильным развитием?
Жизнь Серке – что вам рассказать о ней – любой казах расскажет о ней в метафорах и эпитетах вечных, как узор ковра или тюбетейки. Жизнь Сыктыма интересна нам, сознаемся, только трепетом одного своего проявленья, и больше ничем не важна она нам, пишущим зверям Севера, ни степью своей, ни речью, ни лоном казахской жены.
Серке унаследовал от отца своего неправильный мозг. Проще говоря, был Серке дурачок-водовоз.
Вода в тех краях редкая, кислая, злая, и её хотят все. Хотели её и в военной русской части, где работал, сказано кем, наш Серке. В военном человеке большой дикий зверь сидит – это известно всякому казаху. И нет в мире такой похоти и такого греха, которого не испробовал умирающий от скуки русский военный солдат.
Явления Серке ожидали все. И не было границ для их святотатства, и на влажной спине казаха, на тёмной, единственной рубахе его, всегда белела цинично пришпиленная канцелярской кнопкой записка: «люблю любого».
И Сыктым вёз эту надпись, и призыв этот, как призыв и слёзы не его Бога, расплывался и распространялся по степи пустой, бездыханной.
Люблю любого! – кричал дикий куст в ответ на безумную проповедь казахского Моисея и на тонкой, хирургической остроте его зажигался магический огнь.
Люблю любого! – цыганило небо, раскрывая жадную пасть старухи-Земли.
И падала на землю, усыплённая сонным зельем, полуживая сыктымова кляча, и вместо лучших лепёшек в мешочке с едой оказывался мертвый суслик, — и не перечесть всего, во что облекалась трагедия временноживущих перед тем, как слиться ей с эпосом долгожданной Вечности.
Серке любил звуки Великого Радио. И тайну извлечения их особенно любил он. Как менялось, как радостно морщилось его лицо, когда трясущийся от хохота дневальный, подкравшись, неожиданно и резко поворачивал засиженный мухами рычажок и откуда-то из-под жжёной земли, из-под засухи и черни, из-под дикой травы степей, вырывался звук или голос, и столько воды – редкой, злой и кислой, было в этом голосе. Целый источник бурлящей, бурой, горькой воды.
Сыктым не знал, откуда берутся Радио и Вода.
Сыктым был глуп, вечно юн и древен.
Но он любил всё незнаемое любовью доверчивой новорождённой кошки, и слепы были глаза его, но уже предвкушали свет.
И был день, когда отняли у Серке его звуки. В тот миг его слух ласкала коварная, правильная речь нового маленького диктатора и музыка её, умилительная и проворная, веселила простодушное сердце казаха.
Вдруг – всё. Музыка стихла. Диктатор стих. Тишина, безотказная, как судьба, заложила уши, упразднила слух.
С бушующим горем в сердце кинулся Серке – и встретили его голодные, затаившие грязный смех.
«Электричества нет» — ответствовал пошлый военный голос.
«Где же електричество есть?» — робко, волнуясь, глотая слюну горя, спросил казах.
«В соседней части есть. Принеси».
«Сколко, сколко принести – то его?»
«Мешок».
И когда он ушёл за мешком электричества, ушёл один, без спящей клячи, почти босой, в полдень мёртвого лета, дневальный снял потную трубку и, давясь и фыркая от хохота, пролепетал:
«Ушёл. Как придёт, положи ему в мешок плитняк».
А по пустыне, за лучшей своей мечтой, разбивая чистотой своей иллюзии мыльные пузыри беснующегося смеха, окружённый вокруг неправильной своей головы оранжевым нимбом безумия, шёл Казах За Радио, и пленные радиоволны покорно шли за ним вслед, слагая в его честь прекрасные гимны в честь Разуму и Здоровью.

БЕЗ ЧУВСТВ

Цыганская история

Задумчивая, затхлая земля, весёлая, как старуха-столетка, забывшая все запахи жизни, все лакомства её быстротекущей тризны, путающая головы внуков и маков, называющая дочь именами угодников, присочиняющая в умилении бесстрастные слова затянувшейся исповеди. Такова пригородная Московия, свежая и горькая, как саван, дремучая, глухая и хищная, как сова. И только хищникам – ловким и ладным – живётся в ней.
С поезда ссадили цыганку. Оглядев тупым, но зорким глазом пространство отпущенной и нежеланной воли, цыганка топнула ногой и плюнула в землю густой, взволнованной жижей. Станция была маленькая, да и не станция вовсе: стоял под небом пустой, заколоченный домик, словно памятник человеконенавистнику.
Цыганка всмотрелась. Вдали, просвечивая сквозь тоску деревенского вечера, таились тусклые огоньки. Туда и побрела торопливая гостья, и не имени её, не лица, не запомнили небо, дорога, домик.
Было лето – скажете вы. Возможно. Возможно, в нём были запахи и звуки, и много во что-то обращаемой страсти, и лился пот с ненасытных любовников, и кто-то впервые узнавал про кита и бывшего в нём человека, и сирень наизусть выучивала человеческое слово «красиво», но нет ни в ком ныне свободы живых, неописанных слов, душегубов молчания дара.
Цыганка – о чём она думала? О чём думает береза? О зарубках для сока, о бересте, пошедшей на язык. Есть огромная, великая тайна ничего не значащих людей.
Задумчивая, затхлая земля. По ней идёт задумчивая, затхлая путница. До деревни далеко, но она, кажется, не знает счёта и всё ей чудится близко, просто.
И с тою же урождённой свободой хищника, живущего от жертвы к жертве и не знающего другого исчисления времени, цыганка стучит в окно, что всех ближе, весело, страстно и дико входя в жизнь тех, что с краю.
«Ты цыганка и есть. Золотая, ить, вылитая, и волосики у тебя, ить, золотые, чернявенькие, и глазки косые. Вестимо, цыганка, умница, хозяйка большая, табору зависть, цыгану утеха» — воркует она некоторое время спустя хозяйке – пожилой, но не старой, которая, сонно и угрюмо сощурясь, смотрит, как заблудшая гостья с аппетитом пьёт, не обжигаясь, из горячей, алюминиевой кружки колючий, прокисший чай.
Цыганка говорит фальшиво, но убедительно. Она говорит дикие, бессмысленные слова, но произносит их страстно и громко, и женщина, молчаливая, скупая, поневоле ввязывается в эту игру шипящих, заводится, начинает говорить сама, говорит долго, скушно и косно. За стеною, в другой комнате, лежит в постели хворобый её муж. Каждый час он пьёт таблетки от боли. Если не выпьет таблетку, умрёт. Она купила это лекарство, дорогие таблетки в зелёной целлюлозе, на последние деньги, продав вещи и питание.
Сказала – и облегчила тёмную душу. Часть ночи минуло. Вставала. Уходила кормить больного, давала пилюли. Постелила цыганке, дала тряпьё. И никого, ничего не боялась. Дом был пуст, чист и красн был каждый его угол.
Сошли долгожданные сны, как дети самого милого возраста: гладили узкими ручками, говорили что-то ласково, глупенько.
Цыганка встала – встал недреманный, гордый и низкий хищник. Вздрогнула старая хозяйская кошка, почуяв подругу по хищному оскалу и фырку. Бормоча злые, бессмысленные слова, цыганка бесшумно и радостно прокралась в комнату больного, порылась у изголовья и, смахнув чёрствой ладонью тараканью горку, вытащила зелёные, пахнущие соблазном лекарственные пачки .
Скрипучая, свирепая, тихо отворилась дверь. Цыганка чуть замерла на пороге, сплюнула на ступень и исчезла.
Исчезла — туда, в бег, в бегущий наугад поезд, в дела невидимой, жестокой жизни, роскошно плодоносящей на погосте задумчивой и мёртвой земли.

СМЕРТЬ САНИТАРА

Афганская история

«Ради Бога, береги свою руку,
я боюсь, как бы ей не повредило путешествие».
Из письма Е.Н.Гончаровой к Ж.Дантесу в Тильзит.
Февраль 1837 г.

Он лежал на спине и думал: вот ведь и Пушкина ранили в живот, и бледный Дантес нес его на руках, как больного ребенка.
Был мягкий приглушенный вечер, сухая зима, крепкий ледостав на Неве и горький подмерзший воздух.
Ему не хотелось параллелей, но изможденный инъекциями мозг уже не мог стирать случайно пробужденные в нем черты.
Летящая длиннохвостая петарда, смуглое раскосое лицо медсестры, моющей гладкие, шелковые волосы, походка случайной женщины, ее глаза, ее ступни в перламутровых босоножках, белая ночь на Фонтанке – все это приходило и оставалось, но не прогоняло того зловещего числа, которое над ним нависло.
27-го января, в шесть часов пополудни, он стоял под навесом. В металлическом погребце кипели шприцы. За ширмой стонали. Он резал стерильные и белые, как куски хорошо проваренной курятины, бинты резкими, длинными полосками.
Прошел с непроницаемым видом хирург, где-то суетились ординаторы, готовилась сложная операция «с недвижимостью». Вчера привезли двух обожженных, и никакой сквозняк не мог прогнать сочащийся по всем палатам запах гниющей, изуродованной плоти.
Войны он еще не знал, хотя она незримо присутствовала рядом, отдаваясь в ушах то заглохшей канонадой, то санитарной колонной, въезжающей в лагерь.
Сестра писала теплые письма, он поспешно отвечал ей, мучительно ощущая, что ни о чем не знает и ничего не видит.
Обманчивая внешность войны вызывала в нем только чувство вины пред напрасно покинутым домом.
Высокие, как сибирский лес, ежедневно вставали пред ним бессонные горы.
«Удивительно не красивы, — говорил хирург, приходя к нему ночью за спиртом, — не чета нашим. Словно драконьи зубы растут».
Он соглашался, он любил хирурга за ровный характер и постоянный, один и тот же холодный тон со всеми, с кем приходилось иметь дело.
Работы было много. Свежий запах, и вид крови были столь же привычны, как запах ландышей в майском лесу.
Он рос в детдоме и умел оставаться бесстрастным даже тогда, когда приходилось ассистировать хирургу.
Иногда он подменял сиделок, и это было ему столь же привычно, как одинокая ночевка в лесу.
… Единственное, первое и последнее, что он понял о пуле – ее отсутствие и необратимость. Ни слух, ни зрение не способны опознать пулю. Он мог бы услышать, как лопнула тугая натяжка навеса, но не услышал и этого.
Было ясное ощущение того, что резко схватило живот: жесткий приступ и все пройдет. Но почему-то стали влажными виски, голова стремительно, как на качелях, закружилась, скользкие руки отказались повиноваться, а ноги предательски стали ватными.
Боли он не чувствовал, но знал, что она есть, и если ей дать волю, она опрокинет его, задавит, и он уже никогда не очнется.
Он лежал головой к окну, совершенно один в узкой белой комнатке-загончике для умирающих. Впрочем, иногда заходила сиделка, приходили врачи с участливыми, осунувшимися лицами, заходил подвыпивший хирург, молчал и тряс головою. Все они говорили что-то, также мало относящееся к нему, как тот шум, который производила за его головой пестрая жизнь лагеря.
Вскоре комната наполнилась длинными тенями книжных полок, заполненных золотом и сафьяном. Из-за книжных переплетов раздавались жалобные звуки и райское пение.
Потом исчезли белые халаты, смахнула, как бабочка, чистейшей прелести Наталья Николаевна, и в комнате остались только странные имена: Геккерен и д*Аршиак.
Легкие, как дрожки, пронеслись по Невскому дуэльные пистолеты, проплыли в январском небе окровавленные крылатки, прокатились темные, печальные барьеры.
И стало ясно, что вся его прежняя жизнь – только прелюдия к пуле. Нахлынул ветер и осел в роще. Из свежего сугроба выскочил заяц и заюлил.
Пушкин навел тяжелый, злой от холода пистолет и, опершись на левую руку, промазал. Франция была контужена в руку, Россия убита.
Секунданты поменялись экипажами. На другой день скрупулезные газетчики сообщили, что Пушкин ранен пулею в нижнюю часть брюха.
…Какого чудного зверя подстрелили сегодня в зимнем лесу! Какая удача охотника. Трубит веселый рожок, страстно полыхает камин, пенится ледяное Аи.
Да здравствует пуля – верхом на полете шмеля. Жалящая, ибо сердце ее как губка, пропитанная уксусом и пощадой.
…В два часа пополудни «закатилось». Санитар Пушкин умер в Газни.

СТО ЕЕ ЖИЗНЕЙ

Узбекская история

Она лежит рядом, хотя я гожусь ей в отцы. В какие отцы? Лена, Леночка. Уютное, вымышленное сочетание не сочетаемых кровей – узбекско–римских. Глаза и брови Клеопатры, волосы вокзальной цыганки, нос патриция, губы шарпея.
Тела – они смешиваются в расовой палитре, как под кистью шизофреника. Не сочетаемые объемы тел прилаживаются, полируются, трутся друг о друга, как галька о гальку или песок о песок. И вот уже дюжий монгол, обернутый в курчавую кожу араба, приносит мне телеграмму и ждет чаевых. А в баре не переводится белокурый японец с татарской ноздрею.
Она лежит рядом — вымышленное дитя Востока. С ней я проживаю ее жизнь, сто ее жизней и свою, частично прожитую.
Итак, сто ее жизней.
Она родилась там, где все смешалось: языки, культуры, судьбы. Он, этот древний Ташкент, всегда был не то на задворках Запада, не то на сносях Востока. Обложенная со всех сторон как перхотью, хлопком, его голова кишела вошками населявших ее ничтожеств – собирателей хлопка. Хлопок был всем, его почти ели, на нем спали, играли, любили друг друга, его видели во сне и наяву, просыпаясь.
Леночка росла в классе, полном расовых противоречий. Учителя географии, юркого старика-немца звали «блевотина» из-за гордой остзейской фамилии Блаверниц. Зато другой учитель нареканий не вызывал, хотя на русское ухо звался сомнительно – «Патхулло». Впрочем, были и Джавлод и Хамид, и Гульбан и Дурдона. Но мне до них.
Папочка Лены, Марат, был культом семьи. Природный узбек, художник, он рисовал то, что больше просилось в рот, а не на бумагу. Настоящие сливы и дыни лишались чувств, взглянув на его вымышленные. Виноград в отчаянии выплевывал косточки, увидев, каким бы он мог быть в идеале. В тридцать лет Марат стал народным, и в лучах его славы утонуло все – и жена, и дочь, и нарисованные им фрукты.
Мать Лены быстро переквалифицировалась из профессиональной лыжницы в какое-то тихое, бледное существо с обреченной любовью и безрадостным будущим.
То были последние годы владычества. Поколения, столь разные по крови, во всех краях Владычества жили одной и той же придуманной жизнью. Какая великая и нелепая сила заставляла учителя Патхулло, чей род клубился и ветвился от Улугбека, плохо, но с пафосом и нажимом читать поэмы Маяковского, лесенки которых могли привести его только на эшафот? И почему Гуля и Диля, созревшие, как две черешенки, к столу богатого мамелюка, учили наизусть трудности русского языка?
И вот уже они все – и Гуля с Дилей, и Джавлод, и Хамид, и Дурдона собираются в маленькой комнатке Лены и пьют все подряд — и пиво, и вино, и водку, а Лена под гитару поет то, чего и так кругом навалом – эти пряные, не имеющие ни подлинных чувств, ни пола, ни границ песни владык. И Джавлод – лишь отчасти Джавлод. А отчасти ничтожество, которое даже не догадывается, зачем когда-то в детстве лишилось крайней плоти. И Гуля с Дилей – лишь отчасти Гуля с Дилей, а отчасти немые призраки хлопкового поля.
А Лене нравился Хамид. Они вместе ходили в музыкальную школу, а потом, запершись, молча сидели у Хамида. Долго, часами. Ничего не говоря, а только смотрели. И Лена могла часами изучать малопримечательный череп Хамида, и ей и в голову не приходило, что из черепа Хамида печенежский царь Куря никогда не испил бы чаши. И Хамид – проходили дни – мог часами смотреть на Лену, и ни один мускул не вздрогнуло в нем при виде ее набухшей кофточки.
А потом все странным образом изменилось, надвинулось. Лена забросила гитару и стала рисовать, а русские Ташкента потянулись гуськом на Запад. Но все это случилось не сразу, а строго по очереди. Сначала Марат ушел из дому к другой полукровке с детьми. Потом Лена съездила в Керчь к своей бабушке и потеряла невинность. Как это случилось, она помнит с трудом. Была знаменитая дискотека в порту (сколько их потом будет), своя шпана и матросы. Но в третьем часу ночи своя шпана и матросы уже приелись и ей вдруг необыкновенно понравился один – маленький, рыжий, в наколках. Константин – это все что от него осталось – принес пьяную Лену в портовый сарай, привязал к железной койке и изнасиловал.
Погоревав, Лена возвращалась домой как на крыльях – мама в письме сообщила, что ее живописью заинтересовался арабский посол.
В посольских покоях было как в волшебной стране. На маленьких ковриках стояли золотые кальяны. На стенах висели грозные портреты Саладина и Бей-Барса. Укушенный изумрудами Коран лежал в изголовье маленького топчанчика.
Принц Аметист (назовем его так) смуглой ручкой полистал Ленины рисунки и предложил выпить каркаде. Каркаде тотчас явилось в маленьких рубиновых чашечках ближе к топчанчику. Принц Аметист усадил Лену, небрежно сбросив Коран на пол. Он долго молчал и этим напомнил Лене Хамида. Наконец, после длительной паузы, он что-то спросил на арабском. Лена из вежливости кивнула. Тотчас в принце произошла разительная перемена. Он поклонился, а затем стремительно скрылся за ширмою. Лена не знала, что и думать – то ли ждать гонорара, то ли прямиком раздеваться. Она мужественно готовилась ко всему, но то, что произошло дальше, не шло ни в какие ворота. Неожиданно из тех же ширм, куда скрылся принц, выпорхнули две посольские пери с ворохом атласных одежд. Пока одна пери все это держала в охапке, другая подошла к Лене и потянулась к Лениным джинсам. «Все» – подумала Лена, — «сначала они, а потом присоединиться он в извращенной форме». Ей вдруг остро захотелось укусить пери за локоть, но голос благоразумия сказал ей: «что ты, Лен, здесь же приличные люди». Лена закрыла глаза и отдалась во власть ласковых рук. Ее раздели до трусиков, а затем стали одевать в тот самый атлас. Пери работали вдохновенно, и вскоре голова Леночки уже въехала в огромный тюрбан со страусиными перьями. Затем пери мгновенно испарились. Леночка облегченно вздохнула – он будет один. И тут из-за ширм как-то сразу вышел принц Аметист. За ним шел слуга, неся на подставке огромный сверкающий ящик. Пододвинули столик и ящик раскрыли. Это оказались шахматы. Лена где-то уже видела такие – были они из слоновой кости и представляли собой полное восточное войско – от владыки до пеших воинов. Расставив фигуры, слуга спросил Лену на плохом русском, не желает ли она чего. Леночка воспользовалась шансом и немедленно спросила, что это значит? Лицо слуги сначала нелепо вытянулось, соображал он скромно, но затем, путаясь в словах, он все же сумел объяснить, что принц Аметист предложил ей сыграть в шахматы в шумерском стиле и в одеждах той эпохи. Это самое любимое развлечение принца, он играл в эти игры и в Германии, и Венгрии, и в Японии. Въехав, наконец, в содержание изложенного слугой, Лена приободрилась и вспомнила почему-то рыжего, Константина, любившего ее без всяких шахмат на ржавой койке под шум прибоя.
В шахматы Леночка играть умела. Ее научил Марат, но, когда к восьми годам, она поставила ему детский мат, он бросил шахматы в печку, и на три дня ушел из дома «писать натюрморт».
Игра завершилась миром. Леночка подарила Принцу свой лучший пейзаж – «Вид из окна моего дома на угол твоего дома». Пери проводила ее, предварительно отобрав тюрбан.
Спустя год Марат бросил живопись, занялся бизнесом и неожиданно разбогател. Ленина мама, рыдая, уехала в Керчь поклоняться своему горю. Лена стала собираться следом, но неожиданно позвонил Марат и дрожащим голосом сказал, чтобы она продолжала его дело.
«Езжай в Суриковское» – с надрывом сказал отец, — «я оплачу учебу».
Лена не знала, что и думать. Марат мало замечал ее раньше, а если и замечал, то только для того, чтобы показать строгость. Но это была надежда. Ее надежда. Что ждет ее в Ташкенте? Дальмод, который стал ваххабитом? Владелец шашлычной Хамид? Или неожиданно «порозовевшие» Гуля и Диля?
Она приехала в Москву в октябре в собольей шубе и с гитарой. Шубу умолила взять мать, говоря, что в России бывают морозы.
В общежитии суриковского ее поселили еще с двумя девочками – Надей и Алданай. Алданай была якутка строгих правил и изменила строгим правилам только однажды – с тихим вьетнамцем Нгуеном. Ее измена заключалась в том, что они иногда ели рис из одной миски.
Зато Надя была ее антиподом. Больше всего ей нравились наемные рабочие, ремонтировавшие общагу. «Посмотри, Лен, посмотри какие у него руки, у этого Димы» – говорила она, указывая на пьяненького штукатура, который никак не мог вернуться к себе в Краснодар, так как постоянно проигрывал деньги в азартные игры.
Лене стало грустно. Еще целый год учиться на подготовительном, а рядом никого. И огромный, жгучий, невероятно высокомерный город. Но спустя месяц произошло чудо. У Марата в Москве оказался знакомый художник. Вскоре Лена познакомилась с компанией его сына. Сына звали Тимур. Он тоже был полукровкой. К тому же, красивой полукровкой. Но в этой компании Лена чувствовала себя большой. Все приятели Тимура, да и он сам, были младше ее. И эту разницу в возрасте не искупало ничто – ни легкая дурь, не выпивка. И все же Леночка полюбила Тимура. Ей приходилось самой затаскивать его в постель, но в постели он поступал однообразно и строго – засыпал сразу. И все же, когда грянул Новый год, ей не хотелось оставаться одной. Алданай уехала в Якутск, Надя запила со строителями в каптерке. Оставался только Тимур.
Накануне Леночка получила посылку от мамы и бабушки из Керчи. Это были продукты на январь. Она решила отвезти все это к Тимуру и встретить Новый год там. На звонки Тимур не отвечал, но Лену это не смутило. Она приехала и сама позвонила в дверь.
Дверь открыл заспанный Тимур.
«Зачем ты приехала?» – спросил он, — «мы такие праздники не отмечаем»
«Да вот, продукты, кизиловое варенье, бычки».
«А, бычки, ну, давай».
Ленкины продукты исчезли за дверью. Возвращаясь, Ленка даже не плакала. В конце концов, Новый год с шампанским и бульонными кубиками тоже неплохо.
Зима и весна пролетели без особых эмоций. В июле ее, наконец, зачислили на платное отделение, и она тут же уехала в Керчь. Портовая дискотека связала нас там…
…В человеческом теле, как в маленьком сундучке, сложена вся его жизнь. Я лежу рядом с ней и медленно перебираю содержимое ее маленького сундучка. Как мы встретились и кто мы друг другу? Кажется, я напоминаю ей Марата. Маленького узбека, разбогатевшего на сетевом маркетинге. Какая дичь! Кого напоминает мне она? Да никого не напоминает. Она – это вечное лицо моей безрассудной и авантюрной жизни. Она – одновременно то, чем я не стал и не хотел бы стать, просто похоть и просто собеседник, иногда близкая душа, иногда паноптикум. Наверное, все дело в обманчивом чувстве сходства. Ведь спросила же она вчера задумчиво: «если змий нашептал Еве по-сатанински, может и Марии возблаговестить по-архангельски?»
А я только утром вспомнил, что это Сковорода.


Об авторе: Кавадеев Андрей — прозаик. Родился в г. Саратове. Изучал древнеримскую историю и философию в Саратовском госуниверситете им. Н. Г. Чернышевского (исторический факультет). Затем, по приглашению А. Г. Битова, поступил в Литературный институт им. А. М. Горького, принимал участие в творческом семинаре А. Г. Битова — Л. Е. Бежина. Публиковался в журналах «Соло», «Родник», «Другие берега», «Дирижабль», «Волга», «Остров Крым» и др. В 90-е годы проживал в Германии (Мюнхен, Берлин), занимался литературной работой, принимал участие в становлении первой русскоязычной газеты в Берлине — «Европацентр». На немецком и финском языках издавался в сборниках «Muschiks Underground» Piper, Munchen-Zurich, «Parnasso». В 2019 г. вышла книга «Докучные сказки».

пятница, 23 мая 2025 г.

Дмитрий Мельников. Под радикально чёрным небом. Стихотворения

 

Дмитрий МЕЛЬНИКОВ

ПОД РАДИКАЛЬНО ЧЁРНЫМ НЕБОМ

Стихотворения

***
 
На лице твоём убитом
проступает, именит,
до поры от света скрытый
всесоюзный инвалид.
 
Жаль, глаза его запали,
рот открыт, но ни гу-гу,
сам предвидел ты едва ли
столь счастливую судьбу.
 
После жизни, после жизни
те, кто в бой послал тебя,
сядут на гражданской тризне
под немолчный шум дождя.
 
И когда, припомнив имя,
пьяный ротный засопит,
ты воссядешь между ними,
тёмным саваном прикрыт.
 
Был ты длинный, был короткий,
был из плоти и кирзы,
стал ты рябь в стакане водки
после капнувшей слезы.
 
Тенью, вызванной из праха,
среди тех, чья жизнь – беда,
ты возвысился до знака
неизвестного солда…
 
Та история случайна,
это всё приснилось мне:
дом пустой и день печальный,
дождь и тень твоя в окне.
 
***
 
В лёгкой курточке осенней,
совершенно одинок,
и без дома, и без денег
к остановке вышел Бог.
 
Сел на мёрзлую скамью,
ясными повел очами,
выдохнул печаль свою,
словно и не знал печали.
 
А к утру окостенел,
снежною оделся ризой,
муку смертную стерпел
за смотрящих телевизор.
 
Выдохни печаль свою,
это просто сказка, это
так, быличка к декабрю,
мерой солнечного света,
 
злата, серебра, пшена
жизнь, Христом озарена,
наградит тебя за веру –
ты не плачь, не надо слёз.
 
Медленно с дерюжки серой
поднимается Христос,
весь дрожа, идёт из морга
в куртке «Мадэ ин Китай».
 
Видел ты живого Бога?
Ну, смотри, запоминай.
 
***
 
Ещё там мальва красная цвела
сухими и горячими цветами,
и девочка красивая жила
с огромными лучистыми глазами.
 
И я ходил, вздыхая, под окно
светить осколком зеркала в квартиру,
но девочке той было всё равно,
как остальному сказочному миру.
 
Потом дорога пыльная была,
потом сады и огурцы на рамах,
потом был снова Киев, сосны, мгла,
потом отъезд, и заболела мама.
 
Я жизнь свою, как сон, пересмотрю
и некий смысл в ней угадаю снова,
скажу тебе ещё раз, что люблю,
и оттолкнусь от берега родного,
 
и в лодку с человеческим товаром
сойду и лягу на сырое дно.
А девочку ту звали Оля Хмара.
Зачем я это помню? Всё равно.
 
***

Огромной в веснушках ладонью,
прогнав от лица комарье,
паромщик на старом пароме
укажет, где место твоё.
 
Закурит кривую цигарку,
и, глядя на реку, вздохнёт,
и даст тебе хлеба буханку,
и платы с тебя не возьмёт.
 
И будет тот хлебушек сделан
из сладкой, как сахар, муки,
и будут то справа, то слева
мерцать на реке огоньки.
 
И рыбы, и птицы, и звёзды,
и в сумерках летних сады –
всё будет простым и серьёзным,
живым и бессмертным, как ты.

***

Мне лес казался чёрною дырой,
под треск в печи я начинал второй
пузырь и хоронил своё веселье,
и медленно писал тебе письмо,
в котором всё шутить пытался, но
в меня уже вползла змея похмелья,
и тяжесть, и сердечная тоска.
Клубы и нити снежного песка
на лес летели. Я смотрел на лес.
Вдруг силуэт поднялся и исчез,
и снова промелькнул за снегопадом,
и канул за деревья в полутьму.
«Какого чёрта ему в роще надо?»–
подумал я и подошёл к окну.
Медведь огромный с головой косматой
на костыле шагал сквозь бурелом,
с неуставным подшитым рюкзаком
он был похож на старого солдата.
Мой острый взгляд почувствовав спиной,
он вдруг остановился, оглянулся,
и мне махнул тяжёлою рукой,
и закурил, и улыбнулся.
«Пишу тебе сказать, что я живой,
скучаю и люблю тебя, как прежде,
медведя встретил с третьей мировой,
поговорили о любви и смерти.
Поговорили с ним за нашу жизнь,
о мёртвых и о выживших немногих,
и дружно под конец на том сошлись,
что лучше жить, хотя бы и безногим.
И он пошел к себе сквозь бурелом,
а я к соседу, чтобы ехать в город,
а снег кружил и падал день за днём,
кружил и падал мне за ворот».

***
 
С тех пор три дня прошло, как Осоргин
переселился в новую квартиру:
прозрачные полы и потолки
и нет ни стен, ни ванны, ни сортира.
Он к ящику почтовому сошёл,
достал из щели свежую газету
и как-то легкомысленно прочёл
статью о том, что отменили лето.
В подвале на четвёртой полосе
он странное увидел объявленье,
что очень соболезновали все
родным и близким старшего по смене
электриков Осоргина Д. Б.
«Так это – я?» – он вздрогнул, и скривился
от жалости мучительной к себе,
и на ступеньки тяжко опустился.
Он понял, что соседние дома,
в которых свет горит, не существуют,
нет новостройки этой, лишь зима,
пустыня и такие ветродуи,
что просто с ног сбивает. Но зато
не надо через день ходить за хлебом,
старик в домашних тапках и пальто
сидел под радикально чёрным небом,
и умершие жители Москвы,
сто тысяч лет прожившие в хрущобах,
не поднимая буйной головы,
с одной великой целью в жизни, чтобы
джакузи, и стиралка-автомат,
и дивный вид из окон открывался, –
пред ним всё шли, как будто бы парад,
и Судный день никак не начинался.


Дмитрий Мельников - поэт. Родился в 1967 г. в Ташкенте. В 1994 г. окончил филфак Ташкентского государственного университета, уехал в Москву. Публиковался в журналах:  «Знамя»,  «Звезда Востока»,  «Новый журнал»,  «Российский колокол», в  «Литературной газете».  Автор трёх книг стихов:  «Иди со мной»  (2001),  «Родная речь» (2006), «Лёгкий характер» (2021). Женат, имеет троих детей.

Игорь Федоровский. Неизлечимое детство. Стихотворения

  Игорь ФЕДОРОВСКИЙ НЕИЗЛЕЧИМОЕ ДЕТСТВО Стихотворения НЕИЗЛЕЧИМОЕ ДЕТСТВО Папа приехал! А что умирать, не сказали. Он просто вошёл, как всег...