пятница, 23 мая 2025 г.

Валерий Дашкевич. Лети, петух, лети. Повесть


I

Наш переезд выпал на самую жаркую неделю лета. Даже под дырявым брезентовым тентом полуторки, обдаваемые встречным потоком воздуха, мы изнывали от бесконечно длинной дороги и, не умея винить родителей, затеявших очередной побег в лучшие места, проклинали саму природу. К тому же, небогатый скарб наш всё время перемещался в кузове на колдобинах разбитой грунтовой дороги, и мы были вынуждены совершать гимнастические чудеса, чтобы уберечь руки и ноги.
Село называлось Колбышево. Ни один дорожный указатель не сообщал об этом, и немудрено, ибо дорожных указателей здесь не было. Семья узнала о месте нашего дальнейшего проживания из сумбурных рассказов отца, обещавшего, что уж там-то мы, наконец,  заживём по-человечески. Это было обычное сибирское село, каких  немало. Но в то же время не совсем обычное. Колбышево славилось даже за пределами района своим уникальным месторождением глины и наличием собственного кирпичного завода. Именно на этом заводе, по расчётам отца, он сможет, наконец, заработать на свой домишко и даже купить матери, как и обещал, пуховую козу для вязки воспетых Ольгой Воронец оренбургских платков. Вот тогда и заживём...
Колбышево. Колбышево... В начале пути мы с Тонькой затеяли было привычную игру в слова, но тряска нас быстро умотала, и лишь теперь, когда вещи в кузове обрели неустойчивое равновесие, а мы сошли на землю походкой советских космонавтов, забывших о притяжении, когда отец побрёл в сторону бревенчатой конторы с хромоногим председателем Хатисом... Лишь теперь, дав выход подростковой энергии, обежав окрестности конторы и удовлетворившись увиденным, мы снова вспомнили о названии села и вернулись к спору о его происхождении. Тонька выдвинула гипотезу о старинном рецепте по приготовлению колбасы – рецепте, который хранит... ну, хотя бы этот странный председатель... Все, мол, знают о существовании рецепта, но что это за колбаса и с чем её едят – местная тайна.
– Ну вот ведь, помнишь, вересковый мёд, например!.. – выпучив глаза, абсолютно серьёзно вещала мне Тонька. – А у них тут – колбаса...
Тонька быстро заводилась и начинала верить в свои же выдумки. Но моя железная логика всегда была беспощадным противником её девичьих грёз.
– Да нет... – угрюмо констатировал я, ковыряя тряпичным кедом культурный слой колбышевской обочины. – Откуда у них тут колбаса... Из чего они её тут делают по секретному рецепту? Может, из глины?
Тонька дико захохотала, чем вызвала нервные пассы матери, так и не сошедшей с ковчега-полуторки на твердь, и в ожидании решения квартирного вопроса позволившей себе лишь несколько приоткрыть дверь и опереться правой ногой на подножку. Но я ещё не изложил собственную версию.
– Ты ничего не понимаешь, Тонька... – скучно размышлял я вслух, сощурившись на заходящее оранжевое солнце. – Колбышево произошло, скорее, от слова колба...
Пытаясь соответствовать попутному образу вездесущего академика Капицы, всегда расставляющего точки над "1", я иронически сощурился и продолжил:
– Да! Именно в колбе, судя по всему, замешивал свой первый кирпич хранитель тайны алхимик Хатис… Хотя я лично склоняюсь к тому, что колбы здесь и сегодня днём с огнём не найдешь, и поэтому– ЧТО? – поэтому название села произошло от слова ко-ло-бок! ...Ну, глину, стало быть, скатывали руками в колобки... А потом уже научились делать кирпичи...
Я почувствовал, что Тонька больше не слушает меня. Её гогот внезапно прервался, и я заканчивал изложение своей гипотезы уже в полной тишине. В странной тишине. Кажется, остановилось даже течение воздуха.
Я посмотрел на Тоньку, замершую с открытым ртом, потом перевёл взгляд на контору и увидел отца с председателем. Они тоже как-то странно застыли на полпути к машине – Хатис так и не перенёс вес тела на свой протез и потому стоял неестественно, как смена почётного караула Мавзолея на заклинившей киноплёнке. И все они смотрели куда-то в другой конец улицы.
Я повернулся и тоже остолбенел. К нам приближался человек. Странный и страшный почему-то. Лишь несколько мгновений спустя я понял, что именно меня в нём испугало. Он шёл не по-человечески – размеренно, как шагающий экскаватор. Словно знал, что впереди очень долгий путь и одновременно пытался вспомнить – не забыл ли он что-то очень важное там, позади. Голова –  вобрана в плечи и по-бычьи наклонена вперёд. Ноги – босые, что само по себе не удивительно в деревне, но в данном случае это почему-то тоже пугало. И, наконец, человек нёс топор, держа правой рукой за конец топорища, а тускло поблёскивающий топорный язык зацепив за плечо. Он надвигался, как грозовая туча. И, как туча, наваливаясь, вытесняет воздух, возвещая о своём приближении ветром, так он гнал перед собой тишину. А за человеком потоком остывающей лавы, чёрным страшным цунами, заполнив всю улицу, в предсумеречном призрачном свете, так же беззвучно шло стадо. Впереди стада, с небольшим отрывом, переливаясь мускулами под блестящей чёрной кожей, вышагивал окольцованный бык. Когда его подпирали сзади, он, потупясь, принимал на себя тычки и толчки и чуть ли не останавливался совсем, сдерживая стадо, но не пытался обогнать странного человека. Вернее, не смел...
Из столбняка меня вывел отец, похлопав по плечу.
– Валерка, Тонька, лезьте в кузов, пора на ночлег устраиваться...
На этот раз нас не пришлось долго уговаривать. Но шофёр куда-то запропастился. Отец вынул беломорину, но так и не прикурил, и мы снова, как сговорившись, молча уставились на дорогу. Человек приближался.
– Гена, ну чего ты! Сходипоищи шофёра... – начала мать своим самым сварливым голосом, но отец не отреагировал.
Человек поравнялся с машиной и, не нарушая ритма, стал удаляться. Он даже не посмотрел в нашу сторону. Наши же взгляды были устремлены вслед незнакомцу до тех пор, пока он не свернул в невидимый нам переулок. И тут же загустевшая тишина взорвалась рёвом коровьих глоток и визгливыми кликами.
– Чалуха, дамо-о-ой! Иди, иди, родимая...
– Катя, прибери свою нетель, она всё время норовит ко мне в ограду...
– Коль, ну и?.. Мою-то бык покрыл?
– Да покрыл, покрыл... Не вишь, чё ль, как ж… крутит... Гы-гы-гы...
– А это хто? На побывку али как? Корова есть?
– Нету.
– Нуничего, обзаведётесь, да, Нюра?..
В суете и гаме, царящих вокруг, мне вдруг ясно привиделась аккуратно застёгнутая на все пуговицы чёрная рубашка незнакомца, и по спине как будто протянуло сквозняком.
Отец уже нервничал и беззвучно материл запропастившегося куда-то шофёра. Мать не выдержала и сошла, наконец, на землю, тут же вляпавшись в коровью лепёшку туфлей.
– Нувот! – сокрушалась мать. – Чего же ты Хатиса Хакимовича не спросил, где шофёр живёт?!
– Да исчез Хатис... Я даже про электричество не успел спросить – он убежал, как будто и не хромой вовсе...
– Ну а потом, – не успокаивалась мать. – Ведь мог же ещё когда спросить того дровосека... они тут все друг дружку знают!..
– Дура, – сказал отец.
 
II
 
С электричеством, как и предполагалось, вышла накладка. Хатис исчез, да и время было уже позднее, и потому мы стали наскоро обустраиваться на новом месте при свете керосиновой лампы, выпрошенной у шофёра. Новое место представляло собой бревенчатую избу размером в одну большую комнату, половину которой занимала огромная русская печь. Был ещё цинковый умывальник, зачем-то грубо покрытый голубой масляной краской. В одном углу стояла старинная железная кровать с блестящими шарами и провисшей до пола сеткой. Были ещё пара подозрительных матрасов, пахнущих клопами и огуречным парником. Всё оставшееся пространство заняла бесформенная куча нашего скарба, сложенного, как пришлось, в темноте и спешке.
Мы с Тонькой устроили родителям нудячую забастовку и добились-таки своего, после детальной инструкции матери о порядке ночного посещения туалета и ненавязчивого повествования отца о падении некой "девушки Фроси" с печи в кадушку с квасом, где она и напилась напоследок, мы очутились в уютной нише у самого потолка, в заветной берлоге, где нашлась старая овчина и "два сапога – пара" – огромные охотничьи бродни, которые мы тут же использовали в качестве прослойки между подушками и неудобным кирпичным бордюром. Наши бедные родители устроились на скрипучей кровати.
Несмотря на усталость от переезда, нам не спалось – ещё не отпустили последние впечатления. Но сегодня мы не шептались и не делились тайнами – просто лежали и глядели в потолочное небо. И молчали.
– Ты о нём думаешь?
– А ты?..
– И я о нём. Страшно интересно...
И опять молчали. Но я знал, что Тонька сейчас лежит и придумывает, куда пошёл странный незнакомец.
– Гена... – когда мать пыталась говорить шёпотом, голос у неё искажался до неузнаваемости, по-мужски грубел. – А кто ж это тогда такой? Чего он тут расхаживает?
– ...Да местный дурак. Но он не деревенский. У него здесь отец жил...
Шёпот отца порой становился почти неслышным, только пыхала беломорина, и потому большую часть разговора мы с Тонькой не уловили.
– Он лётчик сам. Испытатель... Майором был. А отец у него плотник деревенский. Топорных дел мастер. Хатис говорит – мебель на заказ делал... Без единого гвоздя. Ну... этот отправил жену с дочкой в Сочи, а сам к отцу приехал, проведать. Напарились в баньке, выпили – отец и отбросил коньки. Старый был уже мужик, сердце слабое. Один топор от него и остался… Этот вызывает своих из Сочи... Они летят – и самолёт падает. Мокрого места не осталось. Вот тут он и свихнулся...
Дальше наступила пауза. Невыносимо долгая. Спиной я чувствовал, как Тонька трясётся мелкой дрожью, но не мог даже повернуться к ней – боялся спугнуть продолжение рассказа.
– Прямо так все и насмерть?! – вдруг в полный голос, всхлипывая, спросила мать.
– Нет, они только наполовину умерли… – нервно съязвил отец и опять запыхала беломорина. – ... приезжали к нему из части его летуны эти, поддержку оказать... Он перед ними ворота запер и неделю из дома не выходил. Все думали, может, руки на себя наложил – но он к окну подойдёт, посмотрит наружу – и опять нету его. А лезть никто не хотел к человеку в такой момент.
– Ну!.. А дальше-то что?
– Что-что... Ты видела вон сегодня – что... В один прекрасный день он вышел вот так вот из дома с топором отцовским, председатель с отцом его не в ладах был. Витька-шофёр говорит – жизни ему не давал. Ну, Хатис и вызвал милицию, психушку... Те его скрутили, в район повезли. Стали искать родственников – никого нет, позвонили в часть, приехал командир их лётного отряда, стал хлопотать. Короче, выпустили они его из психушки, сказали, что он вообще-то не буйный и не сумасшедший как бы, просто у него там какое-то торможение на почве потрясения. Он как ребёнок сделался: плачет, просит – отдайте топор отцов. Кто ж ему отдаст. Тогда этот военный и подсуетился, так, мол, и так – последнее у человека отымаете, не звери же... Сами же говорите – не сумасшедший он. Короче, забрал он топор, а этого сюда привезли опять. Сказали председателю, будет буянить – вызывай. А он всё ревел. А потом приехал этот... как его... ну, командир, и пришёл к воротам, стал кричать – Ваня... Ваней его зовут... Иванушка-дурачок, вашу мать... Ваня, кричит, выходи, я тебе топор привёз...
– Ну, ну!..
– Ну... тот вышел, а народ собрался посмотреть, что будет. Все ж боятся с буйным рядом жить. Дети у всех... А он вышел, стал у ворот и не подходит топор брать, озирается на народ, как зверь какой загнанный. Думает, наверное, опять увезут к психам... Но на топор всё равно вышел...
– Гена, ну не тяни ты душу! Чего я тебя всё время должна подгонять... И что?!
– ...Тихо, детей разбудишь... Ничего... Тот, командир который, снял фуражку, встал на колени и говорит, Ваня, мол, прости меня, Христа ради... Никто так ничего и не понял, за что он прощения просил... Может, было у них чего... А Ваня наш подошёл так осторожно, топор, значит, схватил и ушёл в дом. Народ постоял, постоял – видит, ничего не будет, ну и стали расходиться. А командир его, наверное, ещё с полчаса там стоял на коленях. Но Ваня так и не вышел. Он и уехал. А от этого Вани с той поры никто ни одного слова не слыхал. Сначала боялись, что он всё время дома сидит и топор свой точит – мужики подсмотрели. Дали пенсию ему по инвалидности, нуи за выслугу... придёт в сельпо, купит шесть буханок хлеба и опять домой... Иногда, правда, в лес ходит. А с топором этим даже спит.
А потом мужики ему стали топоры на заточку приносить. Витька, нушофёр этот, первым принёс, поставил у вороти бутылку с закуской рядом. Тот топор забрал, закуску, а бутылку не взял: непьющий он был – лётчик... Так и не начал, значит. Ну а потом, как у кого топор износится, все к нему и несут. И еды, конечно. А он топоры в чурку у ворот навтыкает – не топор получается, а бритва. Отец, наверное, научил, покойничек...
Я уже давно дремал и рассказ отца воспринимал не слухом, а как бы видел всё происходящее своими глазами. Тонька затихла раньше, поревела в подушку и затихла. А я витал над крышей Ваниного дома, и мне было совсем не страшно, я опускался в холодную трубу и смотрел сквозь арку просторной русской печи на странного человека в чёрной рубашке, чья рука такими же размеренными, как его походка, движениями поправляла лезвие топора. И этот топор странно сиял в темноте его пустого дома.
– Гена, Ген... а где он живёт? – спросили снаружи.
– Кто...
– Ну, Ваня же этот?..
– А... Не знаю, я забыл у Витьки спросить...
Я уже проваливался в тёплую тёмную пропасть, пахнущую овчиной и осиновыми дровами, и растворялся в ней под мерные скрипы старинной кровати.
 
III
 
Все последующие дни были наполнены радостью странствий по окрестностям села. Где нас только с Тонькою не носило… Мы, превратившись в гордых индейцев, отстаивали свою резервацию в огромном глинистом каньоне на западном краю форта Колбышево. Мы проложили секретные ходы в двухметровом конопляно-полынном бурьяне, облегавшем знаменитые гари, распростёршиеся в местах старых поселений. Мы нашли полуобвалившийся погреб и, спустившись в него, наслаждались осознанием того, что если не сумеем подняться наверх, то нас вовеки не найдут и не спасут от голодной смерти в тёмном холодном зиндане зловредного султана. Неподалёку от старого парника на огороде нашего дома обнаружилось богатое месторождение крепких красных в желтоватую полосочку червей, которых Тонька тут же окрестила тигровыми. Их обилие обещало нам хорошую рыбалку в местной речке-канаве Нюхаловке, которая просто кишела чурагайками и чебаками. А если добраться до места её слияния со старицей... Вот там-то, конечно, и ждёт рыбаков заветная огромная рыба – жирный меднокольчужный язь. В самом же старом парнике можно было наковырять бледных толстых лежней, которых гурманязь уж точно не пропустит.
Появилось также несколько новых знакомых. Большинство из них были соседи-сверстники. Но нас с Тонькой не прельщали их всегдашние вылазки с целью разорить сорочье гнездо или залить водой нору хорька. Нам было интересно перевоплощаться в любимых литературных героев, придумывать продолжение их приключениям или складывать свои никем ещё не прожитые истории. Часами могли мы просиживать где-нибудь на обрыве над тихой чёрной заводью, наблюдать тени рыб, скользящие в прибрежных водорослях, и вслух мечтать о самых несбыточных вещах.
Среди новостей, разнообразивших наши будни, была и одна не совсем приятная. На следующее утро после приезда мы с Тонькой, наспех проглотив свою порцию "завтрака туриста", побежали исследовать дом снаружи и, продравшись в заросший малиной палисадник, обнаружили слева по соседству высокийстатныйстарой рубки дом-пятистенок с почерневшей от времени лиственничной завалинкой и резными тесовыми воротами. Но не причудливая вязь деревянными петухами по карнизу ворот привлекла наше внимание. Не лебеда, нагло стоящая в полный рост, как свидетельство запустения. Не полуприкрытые линялые ставни сковаными ржавыми петлями.
Перед домом, в центре вытоптанной в зарослях лебеды полянки, стояла суковатая берёзовая чурка с воткнутыми в неё пятью топорами.
 
IV
 
Нет ничего тягостней для детского сердца, чем ссоры родителей. Особенно, если эти ссоры не ограничиваются многозначительным молчанием, а сопровождаются мизансценами. Бесконечно разыгрываются варианты финала пьесы – один бездарнее другого. И всё из-за какой-то чепухи.
Ну, не удостоверился отец, что будущее место проживания будет полностью удовлетворять нуждам семьи (имеется в виду мать)... Ну, не знает он себе цены и не умеет поэтому требовать у начальства. Ну, устроил его Хатис на кирпичку не бригадиром, а обычным сменным истопником с соответствующей оплатой... И что? Неужели жизнь стала мрачнее и безрадостнее? Неужели поблёкли буйные краски лета и земляника из Евгащинских рощ потеряла вкус? Конечно же, нет. Жизнь свежа и прекрасна, и не стоит омрачать её бесконечными репетициями разводов. Тем более из-за соседства с обычным деревенским сумасшедшим.
Я, будучи человеком несгибаемой логики, давно уже просчитал вероятность исхода родительских ссор и потому лишь старался покинуть помещение на это время, чтобы не вдыхать отравленный воздух. Тонька же не усваивала жизненный опыт и каждую новую баталию родителей воспринимала всерьёз– на всю катушку. Она ревела от жалости к матери и отцу, да и к себе самой. Как это сладко – жалеть себя самого... Но Тонька и тут не знала меры, и потому её ногти были всегда обглоданы до мяса.
Но, несмотря на слезливость и ранимость, на кажущуюся хрупкость, Тонька всегда была способна на сильный поступок. Нужно только знать, как её подначить. Однажды, например, она ночью пошла на старое Колбышевское кладбище, чтобы на спор принести оставленную в самом центре на покосившемся кованом польском кресте фуражку Васи-Баляси – местного заводилы. Тоньке было просто необходимо доказать всему миру, что она не обычная девчонка с бантиками, а человек, который звучит гордо. Фуражку она принесла, хотя сама лицом напоминала восставшего призрака, правда, уже у ворот кладбища её напугали спрятавшиеся за могильным бугром мальчишки, и она всё-таки разревелась. Но ведь не от страха же, а от обиды...
И вот, пока наши родители соревновались в красноречии, я, желая отвлечь Тоньку от грызения остатков ногтей, предложил установить слежку за сумрачным соседом.
– Посмотри сама, Тонька! – шипел я ей на ухо в нашем наскоро сооруженном в палисаднике колючем малиновом скрадке. – Ну не похож он на Иванушку-дурачка. У него же на лице написано, что он что-то знает... Зачем он ходит в лес, а? Ах, ну да, скажешь ты – за топорищами. Но он же почти всегда приходит пустой! А что он делает дома по ночам? Ведь не спит же, я уверен – не спит! Короче, нужно во всем основательно разобраться...
И Тонька согласилась. Мы таскались, как Холмс с Ватсоном, по всему селу за мерно шагающим молчаливым соседом, ждали за конторой, когда откроется дверь магазина, и из неё появится и вновь отправится восвояси сутулая фигура с топором, сжимающая вдоль по топорищу между заскорузлым большим пальцем правой руки и острым топорным жалом шесть буханок серого ржаного евгащинского хлеба.
Евгащино, в отличие от Колбышево, было большим поселком, в котором находилось правление совхоза, белокаменный ДК со старинными растрескавшимися деревянными колоннами и собственным вокально-инструментальным ансамблем "Подсолнухи", а также больница, хлебопекарня, молокозавод и прочие учреждения, которыми и отличается, наверное, поселок от деревни. До Евгащино было всего пять километров, и туда спозаранку отправлялся от конторы колбышевский синий ПАЗик, развозя местных доярок на работу на тамошних фермах. Евгащино – это планета, на которой есть жизнь, а Колбышево – его маленький луноподобный спутник в рамках воображаемого звёздно-поселкового кадастра...
В Колбышево тоже был собственный клуб-кинотеатр, в котором бессменно крутили то "Вратаря", то "Первую перчатку". В зале столбом стоял махорочный дым, если рвалась плёнка– звучали крики "кина не будет – кинщик спился", по углам, пользуясь темнотой, тихо целовались старшеклассники с приезжими студентками-омичками, а после фильма, вдохновлённые примером железнорукого героя Киндинова, местные скучающие парни раздавали друг другу хуки и апперкоты.
Иногда по счастливой случайности "спившемуся кинщику" удавалось достать копию "Бродяги" или "Рама и Шиама", и тогда всё село набивалось в тесный клуб, как гольяны в мордушку. После сеанса толпа медленно разбредалась, и когда затихал в дальних концах улицы счастливый бабий рёв, у каждого плетня белело по парочке...
Но Кобзон и Ольга Воронец до Колбышево, увы, не доезжали.
Когда в субботу с утра мать стала накручивать бигуди, а отец – тщательно намыливать щетину доисторическим помазком, мы с Тонькой переглянулись и поняли друг друга без слов. Вот оно – наконец-то удастся осуществить самую интересную часть нашего пинкертоновского плана.
Я не без труда внушил матери, что от Ольги Воронец у меня изжога, как от варенца, а Тонька заявила, что в ПАЗике её тошнит, и вообще – скоро осень, ей нужно готовиться к занятиям. Отец не то чтобы очень настаивал на нашем присутствии, поэтому всё решилось как надо.
Пять шагов назад – бросок... Мой складник с пластмассовой белкой на щёчках рассекает воздух и, сыто чмокая, впивается в сырую берёзовую чурку. Гойко Митич может промахнуться, но Чингачгук – никогда...
И опять – шаг назад, ещё один... мой зоркий взгляд фиксирует желанное безлюдье с одной стороны улицы, бросок – со стороны центра пылит Витькин грузовик... но он не сюда – свернул. Наш объект с утра ушёл в лес, опыт недельной слежки даёт основания предполагать, что раньше полудня он не вернётся, а потому...
Тонька повернула тяжёлое стальное кольцо щеколды, потом резко, чтобы – как я учил – избежать скрипа, толкнула перед собой створку ворот и...
Любой профессионал попадается на какой-нибудь досадной мелочи. Казалось бы, всё было учтено, но откуда нам было знать, что, кроме топора...
Я даже не успел понять, что произошло, послышался дикий вопль, хлопанье крыльев, опять вопль, и из ворот выскочила Тонька со странным убором на голове. До меня не сразу дошло, что это огромный красный петух с боевыми шпорами. Я кинулся навстречу, и петух соскочил на землю, но не убежал, а стал боком наступать на нас, от испуга прижавшихся друг к другу. Он косил красной бусиной глаза, пританцовывал и даже грёб землю когтистой лапой на манер местного племенного бугая. Мы бросились домой, и тайный страж угрюмого дома преследовал нас до самой калитки.
Тоньке пришлось делать наскоро примочку и, не дожидаясь родителей, бежать в фельдшерский пункт. Зловредная птица клюнула-таки мою отважную сестру в лоб  и не куда-нибудь, а прямо в тот же шрам от шляпки гвоздя, доставшийся Тоньке в раннем детстве от падения на пол.
Пока фельдшер штопал многострадальный лоб и делал укол от столбняка, я пытался утешить всхлипывающую сестру, говоря, что теперь она будет похожа на индийскую красавицу из "Бродяги" и, вообще, нёс всякую чушь, и в конце концов фельдшер ласково предложил мне удалиться из перевязочной. Сев на крыльце, я долго старательно шнуровал свои кеды крестиком, и под ложечкой сосало от одной мысли о том, что устроит вечером мать, увидев Тоньку в наряде Щорса.
 
V
 
Драться решили на котловане. Хотя старая разработка глины была в трёх минутах ходьбы от Колбышево, там почти никогда не появлялись взрослые. Вася-Баляся курил здесь сушёные листья сиреневого вьюна, здесь же проводились все наши с Тонькой секретные эксперименты – запуски подводной лодки, состоящей из перевёрнутого корыта с плотно подогнанным плексигласовым иллюминатором и с подачей кислорода через воняющий бензином гофрированный шланг (предпринимались попытки использовать прозрачный пластиковый – от автодойки, но новый достать было трудно, а старые так разили прокисшим обратом – уж лучше бензин...). Здесь мы с Серёжкой Абрамовым испытывали огнетушитель-бомбу, планируя глушануть легендарного осетра с далеких Пузановских ям. Но об этом эпизоде лучше не вспоминать...
Здесь, на котловане, по тайному сговору сегодня с утра встретились Тонька и долговязый эстонец Юган, который, хоть и был похож на швабру, но отменно играл на аккордеоне и пел своим надтреснутым иностранным голосом "пи-исьма, письма лично на почту ношу"...
Здесь же, как нарочно, оказался Вася-Баляся... Оказался в тот самый момент, когда нескладный внук тёть-Кати – живописной морщинистой старухи, похожей на Кальтенбруннера, курящей прямую трубку и матерящейся, как киномеханик... увы, в тот позорный для деревенского мальчишки момент, когда он, путая слова, предлагал даме тайную переписку и свою защиту от хамов.
Хам Вася-Баляся, дослушав исповедь Югана, вывалился из кустов и пообещал тут же разнести весть о моральном падении ненавистного музыканта по всему Колбышево. Да что там – он и в Евгащино всем пацанам сообщит ...
К счастью, дальнейшие разговоры велись в отсутствие Тоньки, ибо, судя по тому, что поведал мне с нервно сжимаемыми костлявыми кулаками эстонец, зовя меня в секунданты – убежала она как раз вовремя.
Вася-Баляся – неприятный человек, попытка решить дело с помощью взятки (пачка "примы") не увенчалась успехом. Угроза в отместку сообщить всем, как он дрочил на том берегу котлована в кабине от "полёта-первого" и был захвачен врасплох своим отцом в то время, как Юган и его собутыльники из восьмого "бэ" тихо распивали в кустах и всё видели, только обострила переговоры.
– Тебе всё равно никто не поверит, потому что ты нерусь и скотина... и я тебе морду разобью, – таков был ответ Васи-Баляси. – Прямо тут вот, на этом самом месте тебе юшку пущу...
– Может, тогда сейчас будем драться, раз уж по-другому нельзя?.. – воспроизвёл для меня Юган своим плоским осиновым голосом, неподражаемо акцентируя на каждом "о".
– Нет, в три часа, у меня работа. Это ты только на своей голяшке кнопки нажимаешь, а мне к покосу надо приготовить... Схлыздишь, не придёшь– бабой будешь!
...К месту дуэли незаметно для взрослых собралась целая толпа мальчишек – все, кто прознал-разведал о намечающемся зрелище. Из приглашённых дам были только Тонька – косвенная виновница рыцарского турнира, да ещё несколько соседских девчонок, от которых не спрячешься.
Кроме чисто зрительского удовольствия, гарантируемого любою дракой, собравшихся волновало другое – кроющаяся здесь интрига... Ну и, конечно, вопрос о местных авторитетах. Ведь если Юган набьёт морду Васе-Балясе, то какой же Вася местный главарь...
Быть секундантом неприятно, но почётно. Я, с честью выполнив свои обязанности, договорился с представителем Баляси, что драка будет до первой крови либо до первого "сдаюсь". Вмешавшийся будет наказан. Стороны мрачно одобрили условия и стали готовиться к испытанию.
Тонька бледнела, грызла свои несуществующие ногти и всё время озиралась – наверное, надеялась на появление участкового или Хатиса. Но место нами было выбрано надёжное.
Вася-Баляся бросил на землю рубашку и остался обнажённым по пояс. Ход явно тактический – бицепсы и трицепсы у него были врождённые. Юган тоже снял чёрную майку с трафаретным Ленноном и аккуратно повесил на ветку берёзы. Взглядам многочисленных зрителей открылась его впалая грудь и спина с бледно-розовыми кружками от банок.
И вот – первый удар. Конечно же, его сделал Баляся. Хлёсткий такой удар, скользом по плечу. И вдруг произошло что-то странное. Этот Юган, этот болотный сухостой начал очень резко передвигаться вокруг растерявшегося противника – Вася-Баляся несколько раз ударил воздух, потом опять промазал и потерял равновесие – поскользнулся на сочной гусиной траве... Через секунду драка превратилась в борьбу – противники сопели, перекатываясь со спины на спину... И эта молчаливая потная возня была для меня почему-то более неприятна, чем драка на кулаках.
Краем глаза я заметил, что Тонька куда-то исчезла – даже не заметил когда... Югану едва не пришлось туго – его длинные руки хороши для боя на дистанции, но вот даваться в захват такому быку, как Баляся, не стоило. Выручило эстонца, пожалуй, то, что Вася очень сильно расстроился из-за своих позорных ударов по ветруи оттого делал много лишних, неосторожных движений. К тому же зафиксировать скользкого от пота противника в захвате – само по себе дело тяжёлое.
А Юган как-то ловко извернулся, позволил Васе повалить себя на спинуи вдруг ловко захлестнул его своими ногами-ходулями за горло, ноги поймал в замок подмышки и стал Балясю давить. Все сразу поняли – сухостой победил.
– Ну что-о, сдаваться будешь или сдохнешь непобеждённым... – сколько я ни пытался говорить вот так же – без выражения, скучающе, на одной ноте – ничего не получалось, хотя со слухом у меня всё в порядке...
В тот самый момент, когда все придвинулись поближе, чтобы услышать сдавленное "харэ", которому суждено будет надолго войти в деревенские устные летописи, меня толкнули плотно стоявшие слева и справа, и я упал.
– Тика-а-ай! – закричал кто-то как резаный.   
 
В центре вытоптанного в траве круга над сцепившимися дуэлянтами стоял человек в чёрной рубахе. С топором в правой руке.
–Э!
Это был первый услышанный мною за несколько месяцев соседства и пристальной слежки звук, исходящий из чёрной сутулой фигуры. Даже в магазине – я сам два раза видел – Ваня молча высыпал из ладони мелочь на весы, потом брал шесть буханок хлеба (это его паёк на неделю), складывал их на топор и так же молча уходил. И в магазине все всегда молчали, словно заразившись от него. А тут – "э"... Мне стало почему-то страшно, что он сейчас заговорит. К шагающему роботоподобному Ване-дурачку я уже привык, а если он заговорит...
– Э! – с большим напором повторила чёрная рубашка, потом тихонько тенькнул топор, и... от накрывавшей место боя ивовой кроны к ногам сумасшедшего упала ветка. Тень-тень – прямо на весу причёсанная топоромветка превратилась в прямой ивовый прут. И этот прут со свистом описал дугу над серыми уже от страха,но продолжающими сжимать друг друга Юганом и Балясей...
– Э-э-э... – рука с прутом медленно поднималась над дерущимися, и тут они, наконец, как ошпаренные, отскочили на края полянки, готовые, в случае чего, бежать гораздо дальше.
– Э-э... – удручённо покачивая низко сидящей головой, Ваня повесил топор на плечо и, не оглядываясь, мерно зашагал по краю котлована к лесу.
– Вот с…! – задыхающийся голос Баляси с какими-то не то всхлипываниями, не то подхихитываниями разнёсся над поляной, оживляя омертвевших зрителей за каждым кустом. – Я ж этого эстонца прибил бы, если бы придурок с топором не помешал...
– Чем бы ты его прибил бы... Если бы не придурок, тебя бы сейчас откачивали, как жмура из реки... Тьфу... – голос принадлежал неизвестно откуда взявшемуся Витьке-шофёру. Вид у него был как после стометровки.
– Ну Ваня... чуть меня телёнком не сделал. Ах, растуды-т-твою драчунов мать... – опять сплюнул Витька лезущий из него после бега никотин. – А ты, эстонец, того... молоток! Где занимался, в секции какой, поди? Нас вот тому же в погранцах учили...
– Не-ет, я сам, по книжкам...
Вася-Баляся, не подавая виду, что слышал адресованные ему позорные слова, продолжал твердить то тише, то почти с пеною у рта спасительную бесполезную ложь, потом вскочил и побежал за сумасшедшим.
– Куда, дурак, не дразни его! .. – заорал Витька-шофёр.
– Я ему, с…, сейчас покажу...
Все, не сговариваясь, бросились вслед. Спасать побеждённого Балясю. Но было уже поздно.
Кусок сухой глины с глухим стуком ударил в чёрную рубашку. Неприятное гулкое "ум-м-м" – с каким-то ёканьем. Такой звук обычно издавала на мелкой рыси мокрая пастушья лошадь, когда её грузный седок с помощью матов и бича разгонял по дворам особо строптивых ненагулявшихся нетелей.
Второй камень ударил в плечо повернувшегося дурачка и, разбившись, обдал его облаком коричневой глиняной пыли.
– Ну, чё ты не экаешь, сука! – заорал Баляся с надрывом, то ли подбадривая себя, то ли  чтоб все слышали... – Ты ж тока что экал, а?.. Щас я те мозги поправлю, урод!
В жилистых руках бывшего колбышевского главаря оказался берёзовый дрын – довольно крепкий, судя по розоватым берестяным ранам. Отступать Балясе было некуда. И он стал наступать, взяв дрын наизготовку, как биту при игре в лапту.
Бывший лётчик, придурок, урод болезненно пошевелил плечами, поднял упавший у ног топор и мерно побрёл в лес. Не оглядываясь.
Возможность частичной реабилитации неумолимо уходила от Баляси мерными механическими шагами – так уходит время, подвластное качанию маятника.
И тогда Баляся, бросив дрын, выдрался из многочисленных пытающихся удержать его рук и, забежав впереди Ивана, каким-то визгливым бабьим голосом запричитал, тыча пальцем в небо...
– Самолёт летит! Смотрите, смотрите – самолёт...
 
VI
 
Господи, прости меня грешного, прости за то, что не умер тогда от стыда и боли. За то, что кляну занятость, ворчу под нос о семейных проблемах... За то, что сегодня, будучи в возрасте несчастного раздавленного горем бывшего лётчика, бывшего отца, мужа, сына, вспоминая, складывая по крохам на бумаге то страшное лето, нет-нет  да и сгорю дотла от стыда, что растягивает мне рот неудержимая, неосмысленная улыбка. Она искажает моё серьёзное писательское лицо независимо от моей воли. То явственно встанет перед глазами эстонец Юган с белыми волосами до плеч, с трафаретным водоэмульсионным Ленноном на футболке... То Витька-шофёр, сворачивающий из "Иртышской правды" плотную махорочную пирамидку – "хочешь зобнуть?.." То Тонька – бедная моя многострадальная сестра, увлёкшись очередным своим по ходу придумываемым рассказом, привычно ищет, чего бы ещё обглодать на своих круглых бобышках – кончиках пальцев... И я улыбаюсь. Улыбаюсь больно и светло.
Улыбаюсь, словно не было той страшной паники, того нечеловеческого воя, словно не видел я, как ползёт на коленях в бурьян, закрывая лицо топором, странный человек в коричневой от суглинка рубахе, оставляя на серых перьях полыни брызги тёмной крови с изрезанных пальцев, так и не отпустивших топорное лезвие... Словно не настигал меня тысячу раз в разных концах планеты, уродуя рты совершенно разных людей, тот довольный Балясин смех...
Улыбаюсь... Господи, прости мне эту улыбку.
 
VII
 
День умирал. Солнечный диск, оранжевый с багровыми отливами, плющился о призрачную изломанную линию далёкого урмана. Скоро, скоро по селу прокатится с рёвом и топотом вечернее стадо и, не дождавшись полной темноты, не успев расцветить как следует окна деревни, начнут один за другим гаснуть экономичные сороковаттные лампочки...
Я любил сумерки, поздним вечером деревня напоминала железнодорожный состав – вон обдаёт окрестности клубами освещённого дыма и пара локомотив – кузница машинно-тракторной мастерской в конце улицы – наверное, спешно ремонтируют сенокосилки... Вот выделяется ярким светом в центре состава вагон-ресторан, притворившийся деревенским домом культуры, а в хвостовой части поезда, сразу за нашим плацкартным – беззвучно мотается чёрный безглазый товарный вагон, в котором едет вместе с нами неизвестно куда странный одинокий пассажир.
Мне хотелось уехать. Я любил запах дёгтя, гудрона и ливерных пирожков из вокзального буфета. Я любил стук колёс и непривязанность, необязанность быть в каком-то определённом месте. Я мечтал о своём доме, но в образе его всегда было что-то от поезда. Так сложилось...
Но сейчас больше, чем уехать, мне хотелось найти Тоньку и рассказать ей... Но дома никого не было. Отец ушёл в ночную смену, мать, судя по всему, как всегда, задержалась у тёть-Кати Реет, которая почему-то терпеливо впитывала её исповеди о горемычных скитаниях нашей семьи. В общем, всё как всегда.
Только Тоньки не было нигде.
Я сходил на зады – огород был пуст. В центре тоже можно не искать – вон, маются дурью возле Тонькиных любимых "гигантских шагов" какие-то пьяные мужики... На котлован она пойти не могла – да я сам только что оттуда, после сегодняшних событий не смог отказаться от предложенной примины, а потом было ещё много разговоров о Ване... Стоп! Стоп. Вот оно!.. Вот что за червь глодал меня всё это время. Каким-то шестым чувством, не умея объяснить себе почему, я знал, что найду Тоньку где-нибудь рядом с домом сумасшедшего... И я нашел её.
Когда все мыслимые и немыслимые наружные углы старого пятистенка были обшарены мною, и ни в одном из наших увядших конопляных скрадков не обнаружилось следов недавнего пребывания сестры, когда, подойдя к дому со стороны улицы, я обнаружил, что ворота приоткрыты, оставалось одно – скрепя сердце, шагнуть в густеющую темноту Ваниного крытого двора.
Я не боялся клювастого сторожа – убежавший в лес хозяин вряд ли сегодня появится, а петуха Ваня перед уходом в лес всегда надёжно запирал в сарае, почти всегда...
Я осторожно заглянул во двор и... сразу увидел Тоньку. Она сидела на корточках у разобранной почти до опорных жердей поленницы, притулившейся к тесовой стенке двора, и гладила по спине огромного петуха, вцепившегося страшными когтями в осиновое полено, петух зашторил свои страшные бусины и медленно присаживался, таял, стекал под её ласковой рукой.
– Я всё знаю, – сказала Тонька. – Мне Ваня всё рассказал... А петуха зовут Князь.
 
VIII
 
Старая отцовская жёлтая майка, связанная узлом с одного конца, оказалась великолепным маленьким неводом. Мы держали её за лямки – каждый оттягивал в свою сторону и другой рукой прижимал нижний край к илистому дну. Три захода по мелководью – полная банка мальков. Резвую серебристую рыбёшку цепляешь за верхний плавник и осторожно, чтобы не сорвалась, отправляешь к центру заводи. Чуть повело, наклонило самодельный поплавок из гусиного пера, качнуло слегка в другую сторону, а потом внатяг, тяжело, уверенно – вглубь, подсечка, рывок – и вот уже трепещет в прибрежной траве синий полосатый красавец – окунь-горбач в ладонь величиной. Он жадно распахивает огромный зубатый рот, топорщит колючки и красные перья – ну вылитый Ванин петух...
Вода в тени у старой талины, нависшей над заводью, то и дело морщится мелкими волнами – это негодуют на ивовом кукане наши трофеи – уже одиннадцать штук. Окуневый жор на старице – этого не расскажешь...
Наши головы в панамах из районной газеты "Иртышская правда" раскалены от зноя. Окунувшись у самого берега, Тонька подчёркнуто аккуратно расправляет лямки своего первого раздельного купальника... К трём часам клёв прекращается – как отрезало. Теперь окунь, наевшись, будет дремать до вечерней зари. Стихнет лёгкий ветерок, разгладится рябь, и тогда тут и там начнут взрывать, морщить зеркало круги – вечерняя охота хищников открыта... Мы сматываем удочки, собираем нехитрый рыбацкий скарб и плетёмся в сторону села, погружая босые ноги в глубокий слой горячей дорожной пыли.
Но что это, почему вдруг потемнело... Я задираю голову и не верю своим глазам. Всего минуту назад не было ни единого облачка, а теперь – фиолетовая туча закрыла полнеба.
– Валерка, смотри, смотри! – я оглядываюсь и не вижу уже ни реки, ни леса, ни Евгащинского ретранслятора – серая стена пыли движется на нас.
Бегом, бегом, скорее – успеть к старой пилораме... Окуни хлещут меня колючками по щиколоткам. Быстрее, Тонька, осталось совсем немного... Но буря догоняет нас, пыль ударяет в спины, какие-то щепки, песок, колючки больно бьют по ушам. Впереди уже летят две газетные панамы и порывы ветра раздирают их в клочья. Когда мы, визжа от ужаса и восторга, вваливаемся в тёмный проём полуразвалившегося сруба и с хлюпаньем щиплем свои веки, выгоняя со слезами набившуюся пыль, вдруг наступает тишина. Несколько мгновений полной тишины. И потом начинает бить барабан – сначала вразнобой, потом всё учащающейся дробью, как в цирке перед тройным сальто без страховки. Меня больно ударяет в затылок, и мы бросаемся к дальней стене сруба – туда, где крыша ещё не совсем сгнила.
Вот это град! У ног на глазах вырастает куча стеклянных яиц с белыми матовыми шариками внутри, в самом центре. Такой град я вижу впервые. Что-то гудит, воет за бревенчатой стеной, стучит, хлопает, визжит выдираемым гвоздём кровли, затем гул уходит в сторону села, нас ослепляет страшная вспышка, и слышится первый раскат грома – удар стального бича прямо над головой.
Так и сидели мы целую вечность во мраке, терзаемом магниевыми сполохами, прижавшись друг к другу и уже дрожа от дыхания ледяного хребта у наших ног. Тонька бормотала про какую-то девочку, которую убило молнией в прошлом году, а я мечтал о горячем краснодарском чае и подгоревших оладьях со сметаной, которыми мы пренебрегли, торопясь не упустить клёв.
...Потом мы хлюпали по раскисшему колбышевскому суглинку к взвозу, туда, где лежал на боку трактор "Беларусь", так и не сумевший осилить скользкий подъём. Село было неузнаваемым, повсюду валялись трупы вырванных с корнем деревьев, посреди улицы лежала пирамидой Хеопса крыша, сорванная бурей. В другом конце села, куда мы держали путь по рытвинам и оврагам, заменившим собой накатанную грунтовку, что-то горело – там время от времени надсадно верещала сирена пожарной машины, толпились людии раскачивался, буксуя в канаве, газик "урядника" – так называл участкового милиционера отец.
 
IX
 
Анкерный столб напротив нашего жилища упал, провода порвались, и от замыкания загорелся богатый соседский дом – сейчас он напоминал развалины Берлина из кинохроники. Над чёрным скелетом жилища Васи-Баляси подымались облака дыма и пара, ужасно пахло мокрой сажей, палёной шерстью и ещё чем-то тошнотворным.
Дом сгорел изнутри, потому и ливень не спас. Искры от проводов непонятно как проникли в сарай, где стояла бочка с соляркой и несколько канистр с бензином для мотоцикла. Когда вспыхнул толь крытого двора, Васин отец успел только отцепить с проволоки волкодава, выгнать под дождь домашних, в том числе свою девяностолетнюю мать, и сгрести в узел кухонной клеёнки документы, фотографии со стен и старую икону, без которой старуха не соглашалась "ни в жисть" покинуть дом. Потом в сарае грохнула канистра, и ни мотоцикл, ни овец спасти уже не удалось...
– А-а-а... – стонал отец Баляси, стуча себя кулаком в лоб. – За что-о-о... всего лишился, что нажили честным трудом.
– Где твой Бог всевидящий, как он позволил такое горе честным людям... – тыкал он трясущимся пальцем в сторону испуганной бабки, которая и говорить-то не могла, только шевелила ввалившимися губамида прижимала икону к груди, кутая её в синюю линялую кофту.
Народ окружал место происшествия плотной стеной, топтались в грязи мужики, бабы шептались и всплёскивали руками, шмыгали радостные мальчишки, безразличные к окрикам родителей и вездесущего Хатиса. Кто-то уже толкал надсадно ревущий милицейский газик, с досадой матерился, получив из-под колеса струю грязи в лицо... Но никто пока не уходил восвояси – сегодня в Колбышево событие  похлеще "Рама и Шиама".
Мы уже получили своё за причинённую родителям нервотрёпку, успели переодеться в сухое и, несмотря на запреты матери – "у людей горе, а вы глазеете" – всё же высунулись в окно. Ну... невозможно удержаться, когда у твоего дома собралось полсела...
Васин отец вдруг перестал стонать, как-то сгорбился и сквозь второпях расступающуюся толпу устремился к дому хранителя топора. Я высунулся аж по пояс и увидел, что как всегда угрюмый, но уже не страшный нам с Тонькой тихопомешанный стоит, прислонившись к своим воротам, впервые за всё это время без своего стального спутника. Стоит без движения, смотрит, и по лицу у него стекают струйки крови – наверное, град в лесу застал.
Не дойдя до него шагов пять, Балясин отец остановился, широко расставив ноги в растоптанной грязи, и вдруг дико, с хрипом и слюною изо рта закричал:
– Ты чего, сука, смотришь, а?! Ты людского горя не видал? Радуешься, гад, небось!.. Да я тебя сейчас, прощальна... А-а-а! Ненавижу!.. – он вдруг кинулся к берёзовой чурке, с рёвом рывком поднял её на вытянутых руках и швырнул прямо в Ивана.
Я чуть не выпал из окна – Тонька схватила за рубаху... Иванушка-дурачок чурку поймал – легко, как ловят мяч. Его лишь шатнуло назад, поймал, повернулся и унёс этот единственный "круглый стол ", связывающий его с народом, в тёмный зев двора. Так накануне войны эвакуируют посольства...
Толпа восхищённо и в то же время испуганно загудела, оценив нездоровую, нечеловеческую силу. Драчливый же Балясин отец на этом не успокоился и кинулся следом. И в тот же миг раздался уже знакомый нам с Тонькой шум, потом дикий рёв– но уже не ненависти, а ужаса и муки, и... Из ворот прямо по грязи выкатился погорелец с перекошенным от крика ртом, зажимая ладонями лицо. Сквозь пальцы левой его руки струилось что-то тёмное.
Мать с отцом уже тоже торчали в соседнем окне, мешая нам с Тонькой видеть происходящее.
– Это же Ванькин кочет ему глаз вынес нахрен!.. Начисто вынес. Убить, убить его надо, людоеда... – несколько мужиков решительно кинулись к воротам и тут же остановились, пробуксовав по инерции на раскисшем суглинке. В проёме ворот бесшумно возникла фигура в чёрной рубахе – на этот раз с топором. Стоит молча, с топора вода стекает по лезвию. Тут ведь без слов ясно, этот своего петуха в обиду не даст.
– Да это чё же такое делается, а?! Петрович, а? Это ж беспредел какой-то... Он чё, нас рубить будет, чё ли? За петуха грёбаного?!
Мужики стали хватать что попалось под руку и неплотной стеной двигаться в сторону Ивана.
Но тут перед ними возник испуганный участковый и тычками погнал назад.
– Вы чего, бойню мне хотите устроить, дураки? Мне вас палкой разгонять?.. Мало этого вам... всего.
– Петрович, он же человека глаза лишил! Прямо на людях – все свидетели...
– Наза-а-ад! Разберёмся, я сказал. Завтра же разберёмся. А сейчас – по домам! А то я вас всех на пятнадцать суток определю, чтоб поостыли... Хатис, мать твою так, где твоя скорая...
...Заперли двери и даже ставни. Стало темно и душно.
– Геннадий, делай что хочешь! Не найдёшь другое жилье – завтра же соберу детей и уеду... – нервно вскрикивала мать на другой половине дома.
Страшные... страшные сны выползали из печи.
 
X
 
В понедельник с утра мы с Тонькой снова рыбачили – на этот раз с небольшого плотика, сколоченного из разбросанных вдоль берега весенним разливом неходовых деревяшек, плотик едва удерживал нас, но зато позволял добираться до заветного камышового кольца, внутри которого, невидимые с берега, мы удили карасей, приманивая их к нашим крючкам палёным жмыхом и купленными матерью по моей настоятельной просьбе анисовыми каплями. Мы выдёргивали сочные белые пучки рогоза и хрустели ими. Голод гнал нас домой, но клёв не затихал. Какой же рыбак скажет – хватит...
Когда же одни гольяны стали объедать нашу наживку и нагло виснуть на крючки – сразу по два – мы стали собираться. Сначала сложили уловв зелёную капроновую сетку с мелкой ячеёй. Караси были как на подбор – в пять пальцев, сытенькие, крепкие, бронзовые. А ещё мы выудили редкого здесь гостя – леща размером со сковородку, по-видимому, он не успел покинуть травяное изобилье старицы с отступающей весенней водой и вынужден был привыкать к озёрной жизни... Наш ветхий плотик едва не перевернулся, когда мы с сестрой переместились на одну его сторону, стараясь поддеть самодельным сачком неожиданно крупную добычу. Лещ, в отличие от карасей, отдавал серебром, искрился на солнце ослепительным широким боком. Его мы надели на кукан из алюминиевой проволоки, и когда Тонька с гордостью несла его, то и дело перекладывая из руки в руку, чтобы не резало пальцы, хвост леща доставал до земли.
Миновав крутой подъём взвоза, мы повернули на финишную прямую в улицу, и тут же растерянно остановились – там, впереди, как раз напротив нашего дома опять толпился народ. Снова стояла машина участкового, только на этот раз не в кювете, а на дороге. Вроде ничего нигде не горело, но на месте бывшего палисадника Васи-Баляси краснела огромная пожарная машина и тускло отблёскивали латунью каски евгащинских пожарников, суетящихся вокруг... Мы с Тонькой переглянулись, но не нашли что сказать друг другу. И лишь когда воздух прорезала дурная визгливо-надрывная сирена скорой помощи, Тонька вдруг молча бросила леща в дорожную пыль и помчалась вперёд.
Когда я добежал до дома, навьюченный лещом, сеткой, сумкой и удочками, сестры уже и след простыл. Матери дома тоже не оказалось. Отец с утра ушёл на кирпичный завод... Я выскочил на улицу и стал искать глазами кого-нибудь из мальчишек, чтобы узнать, что происходит.
Увидев торчащую над толпой жёлтую гриву Югана, я пробрался к нему.
– Привет! Чего тут опять...
– Хатис Ивана в дурдом решил спровадить... Мужикам сказал, чтоб пришли, подстраховали – вдруг чего...
– Да ты что!..
– Ага... Вон, гляди, санитары приехали из района – во жлобы какие...
 
Две "скорые" – старенький ЛиАЗ и новый – муха не сидела – ЕрАЗ перегородили дорогу к центру. С другой стороны от дома толпился народ – мы с Юганом залезли на жерди ограды, чтобы было лучше видно. Замыкала образовавшийся коридор пожарная машина, у которой уже разматывали шланги рослые парни в асбестовых спецовках. Санитары, их было четверо – у каждого на плече по длинному "вафельному" полотенцу – двинулись от машин к воротам, с минуту пошушукались и ринулись во двор.
Я вцепился ногтями в старую жердь, как Ванин петух. Я ждал чего-то страшного, какой-то жуткой драки... Мне представлялось, что вот сейчас санитары с криком начнут вылетать из окон, выламывая всегда прикрытые ставни, а потом в окно высунется  Иван, грозный, как Илья Муромец, и скажет "Э!", и погрозит пальцем. И все эти санитары и пожарники побросают свои полотенца и шланги и умчатся восвояси, подымая деревенскую пыль до неба. А впереди, конечно, будет бежать Хатис, позабыв про деревянную ногу, и на лице его будет ужас, и он убежит и больше никогда не вернётся сюда...
Сейчас, вот – ну сейчас... раздастся привычный шум и хлопанье крыльев, и санитаров самих придётся везти в неотложке. Я знал, что так думать нельзя, плохо так думать, но мне о-о-очень хотелось этого. Но ничего не происходило. Эх, Тонька, зачем же ты приручила этого петуха...
Прошло то ли пять минут, то ли пять часов ожидания – и вот послышался глухой топот, дребезг какого-то чугунка, и из ворот красные, вспотевшие санитары вывели связанного полотенцами Ивана. Один нёс топор с замотанным полотенцем лезвием.
– Да... профессионалы... – протянул Юган очень по-эстонски.
На лице у тихопомешанного застыла маска ужаса, он весь побелел, и оттого щетина казалась металлической. Глаза его, всегда смотревшие скорее куда-то внутрь, чем на окружающий мир, теперь беспокойно бегали, шарили по лицам собравшихся людей, не останавливаясь ни на одном из них. Так озираются в тёмном колодце...
У одного из санитаров раздулась и посинела губа.
– Бодался, гад... – буркнул санитар толпе, хотя никто не спрашивал, а потом несильно пнул связанного в зад коленкой. – Счас приедем, я тебя успокою...
Кто-то одобрительно заржал. Но толпа не поддержала хохота, люди как-то присмирели, топтались и озирались по сторонам.
– Так, пошла япарник поправлю... – громко сказала толстая баба в цветастой юбке справа от меня, раздвинула мощным торсом, как бульдозер, толпу и зашагала, не оборачиваясь, по улице, на ходу размотала косынку и оставила её на плечах, потом резко остановилась, вернулась к милицейскому газику, где всё это время тихо сидел Хатис, плюнула на лобовое стекло и ушла – теперь уже совсем.
Хатис не проронил ни звука. Какое-то странное оцепенение охватило людей. Я вдруг поймал себя на том, что мне неловко встретиться взглядом с Юганом...
А санитары делали свое дело. Они подвели больного к машине и стали уже было заталкивать его внутрь, но тут водитель выскочил из ЕрАза и стал на них кричать.
– Вы чё, сдурели, да он же у вас усрался! Чтобы я это говно нюхал до самого района?! Не поеду...
Люди в белых халатах задумались, один из них – видимо, главный, подошёл к собирающим шланги пожарным, потолковал с ними, и уже через миг санитары согнали нас с Юганом с плетня и крепко привязали к жердям Ивана – спиной к народу, потом с него содрали сапоги, штаны и стали отмывать мощной струей из брандспойта...
Бабы морщились, закрывали лицо руками, мужики нервно всхохатывали, но никто не уходил. Всё это время сумасшедший мычал от ужаса. Да – сумасшедший. Не хранитель топора, не странный человекв чёрной рубахе, не бывший лётчик, не просто Иван. У него уже не было имени. Ужас и беспомощность превратили его в полуголого мышонка в руках злых мальчишек. Только бегающие глаза, только стон ужаса – нет человека.
И тут раздался стук и звон разбитого стекла, пожарный выключил брандспойт, и все стали озираться, не понимая, что произошло. И в этот миг я увидел Тоньку – зарёванную, грязную – она стояла на плоской крыше Ваниного двора, и в руке у неё был уже следующий кусок расколотого кирпича.
– Во, б….! – пожарник тыкал мокрым пальцем то в Тоньку, то в разбитое боковое стекло красного "Урала". – Ещё одна больная, что ли? Давай сюда, за компанию... Счас я тебя... Он побежал к воротам, на ходу снимая асбестовую куртку. Я кинулся вслед, краем глаза отметив, что Юган схватил сломанную штакетину и тоже бежит – бежит защищать Тоньку. И тут раздался петушиный крик.
Странно – не время кричать петуху. Особенно этому – молчаливому страшному стражу теперь уже пустынного дома. А он встал на ворота, расправил широкую красную грудь и орёт своё кукареку. И крыльями хлопает.
Тут пожарник про Тоньку забыл. Мы тоже остановились, но штакетник Юган не бросил. Так вот стояли все и смотрели, и слушали странную надрывную песню.
И под эту песню пропылили мимо нас два микроавтобуса, увозя отсюда навсегда Колбышевскую живую легенду. Но мало кто посмотрел машинам вслед. Всех теперь интересовал петух.
– Он бате моему глаз вырвал... – Вася-Баляся готовился к охоте. Мужики засуетились.
– Эй, Ильинишна, иди готовься, щас кондер будем варить с петуха...
– Колька, сходи за кривдой, мы его ей и накроем.
И вот уже несут трёхметровые ножницы кривды с капроновой длинной мотнёй. Вот уже Вася-Баляся лезет на ворота, надев сварочные очки и зимнюю шапку, и мужики подставляют ему плечи для упора. А мы с эстонцем стоим, как дураки, и делать нам нечего. Ничего нам не поделать.
А тут ещё мать появилась не вовремя. Завопила, запричитала истошно.
– Тоня, Тонечка! Беги оттуда, он тебя заклюет... Ой, спасите её!
А Тонька, размазывая свои скорые девичьи слёзы по щекам, подошла тихо по самой балке ворот к петуху, присела, ревя, погладила его по спине, а потом подняла и кинула его в воздух. И он полетел.
Курица не птица... Не умеют летать петухи – это такая же правда, как "лошади умеют плавать, но нехорошо, недалеко..." Не затем им дала крылья природа. Их крылья должны шумно хлопать, привлекая внимание пернатых куриных дам к обладателю несравненных красных перьев и гусарских шкодливых шпор. Но ни один деревенский петух никогда не улетит от хозяйского топора. Будет молча носиться его немое обезглавленное тело по всей ограде, по тыну, натыкаясь на горшки и поленья, размазывая по ним свою горячую боевую кровь... Но не удержит при жизни петух свое набитое щедрым кормом жирное тело в воздухе больше минуты. Да какой там минуты...
Сейчас я докурю, завершу свое неуютное повествование и поставлю точку. И станет всё ясно читателю. Нам всем всегда всё ясно. Мы многое видели в этой жизни и хорошо знаем основные физические законы. Курица – не птица, прапорщик – не офицер. Мёртвые не потеют...
Но если я поставлю точку и правдиво завершу повесть, будет ли толк той – не "Иртышской", не "Усть-Илимской", не общенародной, а иной – неизведанной нами небесной правде от моих слов... Какую правду мы назовём своей, читатель?..
Лети, петух, лети! Вот уже ветер пришёл тебе на подмогу, наполнил тугое крыло. Вот несёт он тебя в сторону леса, над котлованом, над старым кирпичным заводом, обдающим твои красные перья прахом кремированной земли... Лети, не сдавайся, хлопай крыльями, не оглядывайся, не теряй силы! Не оглядывайся, ты же знаешь, что я повзрослел – я уже не заплачу.


Об авторе: Валерий Дашкевич – поэт, прозаик. Родился в 1964 году в Актюбинской области. Учился в Омском филиале АГИК. Работал журналистом, режиссером на телевидении, в книжном издательстве. Публиковался в коллективных сборниках и на российских литературных сайтах, в журнале «Дружба народов». В издательстве «Геликон» (Санкт-Петербург) вышли две книги стихов: «Ангел сумерек» и «Сизый ворох Сизифа». Живёт в Барнауле.

суббота, 17 мая 2025 г.

Анна Грейп. Интернет. Рассказ

 

ИНТЕРНЕТ

Рассказ


Я пою, когда готовлю завтрак.
Я люблю музыку, которая начинается в животе, низким звуком. Потом идёт наверх торжественно, медленно, через скандинавские согласные. Они как ступени в скале – такое затруднение, которое помогает подняться.
Пахнет кофе и шкварчит яичница.
Фотоаппарат стоит на штативе.
Фото моего завтрака в инстаграме с хэш-тэгом #фудпорн. Цвета: коричневый, бежевый, белый, жёлтый, зелёный.
Посуда керамическая. Киви зелёный. Овсянка: молочно-бежевый. Яйца: с круглыми желтками на маленькой сковородке. Кофе с молоком.
Старая кофемолка с кнопкой, которую надо прижимать пальцем. Не попадёт в кадр. Кофе заливаю водой. Ставлю на маленький синий огонь. Помешиваю. Медленно вливаю молоко. Кладу сахар. В моей голове я – прекрасная женщина в зелёном платье на вершине горы. Я всё ещё пою.
Выключаю фотоаппарат. Вкусно ем.
Начинается мой рабочий день.
На работу не иду. Работа в Интернете. Обычно переспрашивают: так ты дома работаешь?
Нет, интернет – это не дома. Если представить его как здание, то этажи идут во все стороны, а в них другие этажи. Никаких стен. Внутри мы носимся на горизонтальных и вертикальных лифтах, лифты вместо квартир. В одном из них сижу я.
Сжимается и вибрирует синий лимончик скайпа, оттуда мне капают деньги.
– Здравствуйте… Мы не совсем поняли из вашего профиля на фриланс… как к вам обращаться, Lady Rat? Это же переводится как Леди Крыса?
– Ника. Просто Ника.
– Очень приятно, Ника. Меня зовут Мария. Я представляю компанию… то есть в данном случае я представляю бизнесмена… об этом позже. Опишите как можно подробнее ваши навыки и места предыдущей работы.
– Я всегда работала в интернете.
– Таак… а компания?
– Без компании.
– У вас образование есть профильное?
– Один парень организовал проект, и меня взяли нубом. За то, что хорошо писала. Проект был большой, на нём я всему научилась.
– Иии…?
– Так всё началось.
– Что началось?
– Seo, контекстная и таргетированная реклама, smm, контент-маркетинг.
– А поконкретнее? Нас заинтересовали представленные в вашем портфолио проекты, но непонятны ваши компетенции…
– Давайте так: вы расскажете задачу, и я конкретнее объясню, что смогу сделать и какой у меня в этом есть опыт. Цена, наверно, интересна?
Она ничего не понимает. Она секретарша. Заказчики пытаются нас померить, как картошку в магазине. Вместить в понятные измерения. Цена. Опыт. Навыки. Сроки. …В интернете чем непонятнее звучат навыки, тем выше цена. Опыт измеряется не годами, а названиями. Сроки в интернете бессмысленны. Тут всё происходит сейчас. Поэтому можно называть любые. Мария говорит:
– Я передам всё, что вы сказали, шефу.
Я сомневаюсь, что этот звонок превратится в заказ. В интернете люди должны знать, что они хотят, чтобы это получить. Но уведомление получаю в тот же день. Несколько вежливых фраз и приглашение на звонок с шефом. Зовут его Павел Дрозд.
* * *
– Меня зовут Павел.
– Я знаю.
Что я – его все знают. Выглядит, как персонаж американских фильмов времён депрессии. Умные уставшие глаза, породистое лицо. В фильме у него были бы 6 виски и сигара, но на моём экране он пьёт чай в обычной сетевой забегаловке. Наверно, в той, что была ближе к машине, застрявшей в московской пробке.
В камеру смотрит профессионально, в глаза. Не на экран и своё в нём изображение, а в точку размером с игольное ушко на верхнем краю монитора. Причём кажется, будто именно там он меня и видит. Что туда поместилась вся крошечная я.
Говорит чётко, по делу.
– Задача: найти девушку мечты.
– В смысле?
– В прямом.
– Девушку мечты в прямом смысле?
– Совершенно верно. Я подготовил ТЗ…
Я подавила смешок, закашлявшись. Кашляя, в самом деле давлюсь кофе. Вот она я – сама естественность.
Беру себя в руки:
– Расскажите подробнее, чем я Вам могу помочь в рамках своей специализации…
У всего, однако, есть пределы. У меня что, где-то в профиле написано: сводня? Секс-услуги, гадаю, ворожу, порчу навожу? Даже и для селебрити.
– Давайте начнём с начала, я вижу, что вы меня сейчас не понимаете. Сосредоточьтесь. Я – Павел. Я ищу девушку мечты. У меня очень много денег.
В этот момент я удачно вспоминаю, что у меня предоплата. Этот час будет называться «консультация». Выглядит, конечно, слегка… ээ… непрофессионально? …или как это… неэтично? Неэтично – это если бы у парня был заказ, за который я взяться не могу… В силу, скажем своей некомпетентности. Но тут… М-да. Много ли у меня компетентности в вопросе поисков любви? Да нисколько. В арсенале короткий неудачный брак. Без поисков, одноклассники. Год пельменей, и мы не поняли друг друга. Он уехал учиться в Америку. Если вернётся поливать слезами берёзки, то я тут точно ни при чём. Он сказал, с такими, как я, больше связываться не будет. С тех пор думаю, такими – какими?
– У меня несколько бизнесов. Производство, общепит, торговля, франшизы… e-commer cъeдает хороший кусок. Для интернета у меня своя команда. Воспитали «инхауз». Пользуемся услугами агентств, но больше технологиями, чем людьми…
…тогда зачем ему я, если у него и так команда? Хочет схантить? Странный мужик. Кому нужны фрилансеры на работе?
Это как завести себе диких уток в надежде заставить яйца нести. Моя бабушка как-то завела. Отдали потом за бесценок. Они даром ели хлеб всю зиму, а весной улетели…. Половину всё-таки нашли через два двора у соседей. Я тогда спросила: «Бабушка, а что, домашние утки не умеют летать?» Бабушка задумалась: «Да умеют, наверно. Просто не знают, что можно». Вот это и есть разница между фрилансерами и офисными работниками. Фрилансеры знают, что можно. Это их портит.
…Значит, с работой не сойдёмся. Но время-то тикает. Психоаналитики, наверно, так деньги получают. Слушают. Может, пойти в психоаналитики?
– …То есть я в теме. Очень конкретно в теме, что сейчас умеют технологии и что не умеют.
(Ещё бы не в теме. Ну давай, давай, миленький, про любовь.)
– Технологии знают про человека больше, чем кто-нибудь. Чем он сам себя знает.
Задача найти себе партнёра – одна из самых важных в жизни. И тем не менее именно в этой задаче у людей чаще всего случаются фак-апы. Ладно бы только у глупых, обычных людей, которые по жизни обречены быть овцами. Хуже всего лажают именно умные ребята. Смотришь со стороны: мозг у них как бы отключается, и полжизни псу под хвост… Я сказал псу? Какой-нибудь дешёвой сучке. То, что должно быть вдохновением, поддержкой, опорой превращается в полную… (Киваю. Наслаждаюсь ничегонеделанием. Переключаюсь на свой паблик ВКонтакте, проверяю статистику) – …а технологии знают. Любой маркетолог знает про сучку больше, чем муж. Знает, пользует. А тот, умный, платит. За шубку, айфончик, что вы там последнее рекламировали?
Я быстренько переключаюсь на скайп, как будто он может видеть мой экран:
– Кредиты в банке Козлофф.
– О, точно. Прекрасно. Наш лошок залезает в кредит благодаря знанию тупых алгоритмов тупой психологии сучки. И всё, теперь у него к узам брака ещё узы ипотеки. А с этим уже и не разведёшься так просто… Я отличаюсь от других только тем, что отношусь к одному из самых важных выборов в жизни не более безалаберно, чем к рутинной сделке в бизнесе.
Он замолкает. Перестаёт выглядеть деловым и успешным. Скосил немного одним глазом. Не своим, пацанским каким-то голосом говорит то, почему я в итоге соглашаюсь:
– Для меня очень важно, жизненно необходимо найти близкого человека.
Он думает то, что сказал. Седина его красива и жестка, как дорогой мех. Седина – такая ранняя, узнаваемая его черта, ему ведь всего-то тридцать два.
* * *
Я часто перевожу взгляд из окон Windows на окно в осень прямо за ноутбуком. Смотрю на золото и дым. На игрушечные самолётики, кукурузники, на лес, полосатое поле, деревянные домики, разбросанные с краю, как опилки от наточенных цветных карандашей… Я сняла эту квартиру на самом краю самого края Москвы на самом высоком этаже самого высокого дома, и живу здесь, как в башне.
Для работы у меня есть ещё любимая кофейня внутри Садового кольца, чиллаут на Воробьёвых горах и лес рядом с домом. В лесу пруд и утки. До пруда дотягивается wifi из кафе, где я была лишь однажды. Ела плохо прожаренный шашлык с разбавленным пивом. Было солнечно и холодно, и поход в это кафе был мне самой от себя подарок за успешно сданный проект. Работать в парк я хожу, когда не комариное лето или тёплая осень, как сейчас. Я могла бы работать там и в мае, но в мае у меня сносит крышу. Работать не могу, уезжаю на край света в поход и там влюбляюсь. Иногда это кончается смутными надеждами, которые рассасываются где-то к середине июля и всегда тем, что у меня много друзей далеко и ни одного близко.
Пароль от вайфая в кафе никогда не меняют. Сейчас лучшее время смотреть за утками. Мне это приносит вдохновение. Я достаю раскладной стул, плед и термос с кофе.
Понедельник.
Это очень неспешный день. В парке никого нет. Утки плывут по самой середине медленно, у них тёмные глаза, готовящиеся к перелётной дали, тяжёлое сильное тело. Под водой тянется за ними трава с отражением низких облаков. Я вкладываю белую таблетку наушника в ухо и включаю современную классику. Теперь я готова и буду работать целый час. Или два. Дольше без перерыва не умею. Выкурю сигарету, затягиваясь сырым воздухом и вкусной гарью. Потом, может быть, брошу. Но «потом» пока не наступило. Здесь всё происходит сейчас. Тексты у меня получаются лучше всего, но за них меньше всего платят. Поэтому я умею покупать шаблон, ставить его на тильду или вордпресс, вставлять туда эти тексты, и они превращаются в «контент». А всё вместе это называется «делать сайты». За это платят в разы больше, чем за текст. Или можно превращать текст в продвигаемые рекламные посты, размещать их через smm-сервисы сразу в нескольких соцсетях. Это называется «smm-продвижение».
Павел, в отличие от большинства клиентов, понимает, что самое главное и сложное из этого – написать текст. Создать идею. Вообще, для селебрити он слишком много всего понимает. О нашем деле, в частности. Ясно, что другие бизнесы его обязывают, конечно, но и у меня, оказывается, стереотипы. Всё время кажется, что он вот-вот представит мне технического специалиста, серого кардинала, умного парня, который всех пасёт.
Нет такого парня.
В этом месте, кхе, приходится вспоминать, что руководителем нового проекта он назначил меня. Не то, чтобы я никогда не бывала руководителем проекта … но то было из серии «я и пахарь, я и жнец, я и на дуде игрец». А теперь есть кому меня слушаться.
Руководитель я потому, что Павел считает контент и идею ключом успеха. Ключ я вложила ему в руки смиренно, мысленно надев своё зелёное платье женщины-тролля, за которую я пою.
Короче, выдав свою идею за его. Я почувствовала, что вариант не заработать маржи для фирмы на этом проекте имеется, но он скучен. Особенно человеку, у которого бизнесы успешно и неромантично размножаются, ежегодно прибывая в маркетинговым бюджете и прибыли.
Итак, мы решили сделать сайт знакомств. Фишка такая: вместо анкеты – мини-ролик. Профессиональная группа из режиссёра, гримёров, оператора и фотографа выезжает на съёмку к деве. Чтобы девы не стеснялись, поначалу мы мимикрируем под самый популярный существующий сервис, в котором они уже зарегистрированы. Говорим, что тестируем новый функционал. Персонально каждую мы приглашаем на Beta-версию. Первые 500 человек бесплатно. Индивидуальное спецпредложение и приз победительнице. Если тема заходит, мы проект монетизируем, нет – сворачиваем. 500 x 3000 р = 1 500 000 р.
Полтора ляма на съёмку, стало быть. Не спрашивайте, почему так дёшево, у меня свои люди везде. Рекламные расходы отдельно. Максимально таргетируемые каналы. То есть чтобы наши приглашения на тест показывались и рассылались только самым-самым. Мы примерно представляем, что наша избранница кушает, слушает, покупает из косметики и из книг. Где может работать и учиться. Какой у неё распорядок дня. Чем руководствуется при принятии решений.
Вот вроде бы и доступна вся информация о человеке. А всё-таки можно совершенно не переживать за свои персональные данные. Интернет быстро считывает как раз всё не-персональное. Чтобы ваше движение стало заметным, много людей должны делать одно и то же, чтобы попасть в шаблон. Чтобы этот паттерн заметил робот и мы стали им использоваться.
Вот с этими возникли проблемы. Впервые вылезло с внешностью. С этого начали. Ищет мужчина. Ищет женщину. Чтобы фото профиля избранницы было похоже на желаемое, нам нужно было набрать обучающую выборку для машинного обучения. Откатить все фотошопные приёмчики, уловить суть. Это как раз у роботов хорошо получается – всё, что сделано машиной, машина понимает лучше человека. Проблема в другом.
Честно – Павел большой привереда. Одна-две нравятся, остальные, скажите пожалуйста, «страшные». А нам, чтобы выборку сформировать, нужно много. Очень много.
Начинаешь выяснять, почему страшные-то? Детский сад. Вот, например, ему не нравятся все девушки с причёской, которая открывает уши. «Как училка», – говорит. Я не поленилась, раскопала в светской хронике фотографии его мамы. Так и есть. Уши закрыты. Лицо узкое, чуть вытянуто, очевидно, женщина никогда не стриглась по-другому, чтобы скомпенсировать черты лица. Я и говорю: Паша, давай прогоним всех через фотофильтр и закроем уши. Он стоит на своём: мне нравятся вот эти две, и не надо меня анализировать. И смотрит на меня с подозрением, с нехорошим прищуром.
Я тут же перехотела быть психоаналитиком.
Тогда дата-сайентист проекта, парень, которые настраивает наши электронные мозги, сказал, что сейчас будем комбинировать мутантов из этих двух, чтобы была достаточная обучающая выборка. Но чтобы потом никаких претензий.
Павлу про мутантов, понятное дело, не понравилось.
Психанул было, хотел убрать внешность из параметров. Потом опомнился. Тоннами смотрел картинки девчонок, кликал. Набрали выборку, с грехом пополам. Ему нравятся задорные, веснушчатые. Со вздёрнутыми носиками, худышки. Брюнеточки с большими глазами и резкими скулами, блондинки с короткой стрижкой, похожие на мальчишек. Ему нравится, когда есть твёрдость во взгляде, нацеленность в одну точку, внутренняя собранность. Ему не нравятся модельные фото. Нравится, когда у девушки есть дело, искреннее увлечение. И нужна при этом уязвимость, детскость, нежность. Ему нравятся те, у кого есть вкус. Не то, что слизано из журналов, а врождённое чутьё на сочетание цветов, правильность линий, единый образ.
Короче, губа у него не дура, и сам он не дурак.
Только такие девушки не сидят на сайтах знакомств. Когда я начала это понимать, когда пошли первые конверсии и я начала их обзванивать, я пришла в ужас. Это не то, не то, совсем не то. Это, блин, эскорт, а не девушка мечты. Такие стоят на каждом шоссе по рубь пачка и оттого, что на сайте знакомств предлагают себя бесплатно, лучше не становятся.
Думай, Ника, думай. По опыту знаю, что, если проблема не решается в лоб, надо её обмануть. Cосредоточиться на чём-то ещё, следить краем глаза. Я встала, положила ноутбук на свой складной стульчик. Пошла к воде. Пальто моё от долгого сидения на пластике отсырело и пахнет шерстью. Вдоль дорожки растёт снежноягодник белый, куст с белыми лопающимися ягодами. В детстве мальчишки любили их рвать, лопать или давить ногами на асфальте. А девочки прикладывали веточку с двумя ягодками к уху и говорили: «Это сеёжки». Я сорвала две ягодки, бросила на тропинку, раздавила. Я всегда играла с мальчишками.
Близко лес, пахнет водой. Ветерок холодит щеки. Лес шуршит. Зелёные пучки травы в жёлтом ворохе, в котором уже полно коричневого. Трава ещё держится. Серые ступени к воде, листвы наметено по углам. Воронье карканье, на тон выше – грачи? Вот бы оказаться теперь – далеко, далеко, далеко…
«Надо расширять таргетинг», – вот что думаю я. Использовать все доступные ресурсы и источники данных. Тогда мы не будем ограничены сайтами знакомств. И географией не будем ограничены, ведь у сайтов знакомств аудитории больше в крупных городах. Я подпрыгиваю. Иду обратно к своему стулу, хулиганю, пинаю шуршащее золото. Небо опрокинуто в синь высоко. Чисто, холодно.
Хорошо всё-таки быть умной.
* * *
А теперь пришла зима. Работы по-прежнему много, но проект никуда не двигается. Я работаю только на Павла. Не беру ничего нового и, кажется, начинаю превращаться в домашнюю утку, исправно несущую яйца.
Сайт успешен. Начал окупаться, потому что Павел на лету схватывает бизнес-идеи. После моих замечаниях об «эскорте» с отбракованными девушками всё-таки отсняли видео. «Нехорошо их обманывать», – сказал Павел с улыбкой старого лиса. Видео использовали в продвижении нашего сайта знакомств нового формата, он стал быстро наполняться мужчинами. Видеоанкеты вошли в оборот. На всём этом ядовитой плесенью тут же расцвел соответствующий сервис. Обслуживание потребностей мужчин онлайн. Хороший процент идёт сайту.
Я иду на йогу.
Позвонила мама и сообщила, что ей не всё равно, чем я занимаюсь.
– Ты меня не слушаешь.
Рука с телефоном мёрзнет без перчатки. Скоро начнётся поздний рассвет и зима под гжель: отпечаток белого ствола березы на ярком тёмно-синем небе.
– Дочь! Имей в виду, когда ты молчишь, все думают самое плохое!
Я молчу большую часть своей жизни. Общаюсь много только в интернете, где я – текст.
– В последнее время с тобой очень сложно стало. Ты совсем не думаешь о родственниках…
– В последнее время я развелась, мама.
Когда говоришь что-то вслух, смысл сморщивается. Эмоция замещает его, все слова становятся глаголами. Попыткой уколоть, попыткой защититься. Из всех возможных фраз в диалоге хороши вопросы:
– Как ты себя чувствуешь сегодня, мама?
– Ты купила то лекарство, мама?
– Ты сильно устаёшь, мама?
Две белые лохматые собаки стоят на сугробе, дышат. Пар из их пасти кажется особенно густым на синем. Я начинаю думать о родственниках, как приказала мама, и понимаю, что все они больны и несчастны. Все люди вокруг больны и несчастны. Достаточно один раз проехать в общественном транспорте, чтобы узнать это.
Я люблю ходить пешком. Я чувствую ответственность за свою жизнь. Не верю, что кто-то может меня привезти туда, куда мне надо. Путь до занятий йогой занимает полтора часа. Это шесть километров. Хожу туда теперь каждый день. В йоге меня учат использовать тело, как способ думать. Голова от обилия сведений становится свалкой. Если знания не перерабатываются, вываливается: смотрите, что тут у меня есть, похвалите меня. Человек рвётся, как решето, и представляет из себя дыру. Надо учиться жить, пропуская через себя весь поток информации и оставаясь целым. На йоге учитель говорит: «Гордость души – яд, которым отравлена чаша. Можно чашу перевернуть, и тогда ничего в неё не вольется. В чаше может быть трещина сомненья, через которую будет выливаться любое знание. Но хуже всего, когда на дне яд – гордость».
Я стою на голове. Я всегда думала, что я перевёрнутая чаша. Но оказалось не так.
Со всеми своими знаниями и умениями я могу сделать что угодно, но не могу достать для Павла одного живого человека. Что меня в этом так задевает?
Ну в конце концов, за что мне платят? Чтобы найти любовь? Вряд ли. За любовью обращаются к сутенёрам. Эта сделка мне не стыдна, но – мала. Я хочу купить душу.
Секрет: настоящий профессионал никогда не работает за деньги. Работа, само собой, должна оплачиваться, но это нужно не профессионалу, а заказчику. Нужно рынку, чтобы сохранялся заведённый порядок вещей.
Профессионала заводит настоящая задача.
…Дело в том, что мы их нашли, этих девочек. Вот что печалит меня больше всего. Алгоритм сработал, когда мы стали брать всех, без учёта активного желания познакомиться. Дата-сайентист тоже учёл свои ошибки с «эскортом» и доработал математическую модель. Из того, что он мне объяснял, я поняла главным образом, что модель искала теперь то, чего не было.
В первом случае она отбирала девушек с требуемыми параметрами, но имитирующих индивидуальность, а не обладающих ею. Все эти «фотомодель, художница и певица» попадались лучше всего. Теперь их удалось вычистить путём исключения «паттернов оригинальности», как обозвал их наш математический гений. Работа в первую очередь велась по профилям соцсетей. Но также и по видео, подкастам, профилям авторов на форумах и блогах, которые удавалось привязать к информации в соцсети или резюме.
Пятьдесят.
Их сначала было целых пятьдесят, но пришлось уменьшить. Парочка беременных, десяток влюблённых, у одной рак, у двух – начальная форма шизофрении. Четыре оформляют документы, чтобы уехать из страны. Шесть лесбиянок. Павел и дата-сайентист не хотели их выкидывать. Цыганка. Единственная сумела ускользнуть, скрыться со всех электронных устройств.
И шестнадцать Павел отбраковал по внешним параметрам. Мужчина может сколько угодно рассуждать про ум женщины, её качества и говорить, что для него это важно. Но уже после того, как ему понравилась внешность. Так и на конкурсах красоты – с финалистками уже после отбора проводят интервью, чтобы определиться окончательно.
Итого восемь. Помню каждую.
Дина. 27 лет. Огромные глазищи в ресницах, каштановые кудри, плечи тонкие, как будто чуть приподнятые «ну что вам от меня надо?» Уверенная фигурка в походных штанах и майках. Дина бросила свой ВУЗ и приехала поступать в Москву на археологию. С тех пор ездит в экспедиции, раскапывает камни и окаменелости. Её то заносит снегом в горах Африки, то про неё и коллег снимают сразу три одинаковых передачи на трёх разных языках, действие происходит в Крыму. Она в стареньком купальнике и перемазанная держит что-то вроде обломка скалы, перед ней лежит фартук с набором хитрых инструментов. Кроме археологии её интересуют фотография. Она фотографирует звёзды и осеннюю плесень на плодах, камнях и деревьях. Для звёзд у неё есть специальный фотоаппарат, подаренный бывшим мужем. Муж этот – поэт, внешне похожий на Бродского. Собрать такую сумму ему было сложно, не имея постоянного места работы. Не вытерпев её насмешливого взгляда, он уехал в Петербург. Отрастил волосы в кудрявый хвост и перестал быть похожим на Бродского. Волосы оказались седыми и кудрявыми.
Мария, её подруга, 28 лет.
Маленькая, метр пятьдесят восемь, плавная походка, волосы струятся от головы до колен, если распускает, становится вся укутана ими, видны только узкие щиколотки. То, как она распускает волосы, люди увидели на свадьбе. Тот, кто мог видеть их каждую ночь, оказался приятелем того поэта, похожего на Бродского. Политический активист, добродушный парень, верящий в партию и преданность жены. Мужа пришлось бросить, он не хотел ехать в Москву, а в их маленьком городе не было свободных вакансий для кинологов. В Москве добилась многого. Про неё знают, её собаки высоко ценятся и участвуют в важных расследованиях. Как волонтёр участвует в поисках пропавших без вести людей. Людей она спасает, но не любит. Прекрасно стреляет из чего угодно. Неоднократно побеждала на состязаниях по стрельбе из лука. Мне она кажется хорошей песней, мелодией, которая врезалась в память и про которую нужно непременно вспомнить, откуда она, чтобы жить дальше.
Майя, 22 года. Фигуристка. Умные золотые глаза, в коротких волосах живёт ветер. Писала про лёд и танец, ведя дневник на ресурсе, посвящённом пищевым ограничениям. Её целью было сделать тройной сальхов, для этого надо было скинуть несколько очаровательных килограммов. Как только у неё получился сальхов, она перестала писать. У неё есть та степень ласковости кожи, улыбки и всего смешливого, которое хочется трогать, как ребёнка. Она любит читать Камю и Сартра. У неё первый разряд по шахматам и лёгкой атлетике.
Лиза, 26 лет. По образованию биохимик. За отличную учебу её отправили по обмену в Венгрию, где она очень скучала по родине два года. К тому же в учебной программе совершенно не было химии и биологии, почти всё время занимали венгерский и английский языки, к которым у Лизы было мало склонности. В Венгрию она взяла альт. В младших классах музыкальной школы её учили играть на скрипке, но скрипка оказалась мала под её высокий рост и длинные худые руки. От тоски по родине у неё началась бессонница, она рано просыпалась и не могла заснуть. Она шла в подвал общежития и там играла с 4-5 утра, пока часы на колокольне били семь длинных ударов и один короткий, что значило 7:30, завтрак. Преподаватель английского, сердобольная стареющая дама без детей, нашла ей учителя для подготовки в консерваторию и хлопотала о стипендии. Так Лиза попала в ученический оркестр. Была влюблена в их дирижёра, капризного гения с огромными мешками под глазами, имевшего уже третью жену, детей и много беспорядочных связей. Из-за дирижёра она уехала поступать в консерваторию в Вену и живёт там, давая уроки. Я пыталась слушать то, что она играет для себя в подвале, записи с телефона. Восхитительная какофония. Не представляю, как люди остаются в живых с таким в голове.
Олеся, 19 лет. Завитки волос выбираются из узла на затылке, падают на высокий светлый лоб. Правильные черты лица и тела. Свет и тень рисуют её тёплые подмышки, ямочки ключиц, полукружье рук с длинными пальцами… даже на фото в купальнике выглядит аристократкой. Учится, по настоянию родителей, на кулинарном. Родители её стары и хотят, чтобы у дочери был всегда кусок хлеба, в прямом смысле. Единственное, что любит в своём учебном заведении, — это то, что там кормят. Из-за наследственных проблем с желчевыводящей системой на лице её часто можно увидеть мученическое, кроткое выражение. В периоды обострений худеет до синевы. Однажды устроилась подработать моделью в художественную студию неподалёку от училища. С тех пор не вылезает оттуда. Рисует чем придётся и что придётся. Художники, посещающие студию, делятся с ней карандашами, кистями, бумагой и печеньем. Учат рисовать и ругают на чём свет стоит. Ещё Олеся дружит со странным дебелым молодым человеком c клептоманией только для того, чтобы когда-нибудь написать о нём книгу. Одалживает ему деньги, обычно это пятьдесят рублей на проезд, а он возвращает ей их книгами, которые ворует в общественных читальнях. Набралась уже большая стопка – в основном история КПСС.
Настя, 29 лет. Работает в HR-департаменте большой компании. Длинные ноги, веснушчатое лицо, ровное горение зелёных глаз. Любит ночами ходить купаться голой, если погода позволяет. Участвует в инсталляциях исторических событий самых разных эпох. Может быть и боярыней, и сотрудницей СС. Прекрасно вышивает бисером и ткёт гобелены с лешими и русалками. Мечтает написать диссертацию по славянской культуре.
Ирэна, 30 лет. Акробат, раз в год уезжает на цирковые гастроли. Тонкая чёрная фигурка под куполом, вся в блёстках. Волосы светлые, запрокинутое лицо. Слишком накрашено на фото вблизи, как это водится у цирковых артистов. За белилами не видна живая тёплая жизнь и синяки. Подрабатывает на высотных работах. Реставрирует церкви, штукатурит здания торговых центров. У неё был парень, рокер и байкер. Два года назад он разбился, удирая от полиции. С тех пор Ирэна отворачивает лицо на фотографиях. Мотоцикл отреставрировала и научилась на нём ездить. Никогда не гоняет, просто доезжает до работы. Ударилась в религию. В наушниках теперь вместо Judos Priest – Александр Мень. Приходя на службы, головы не поднимает, церковных текстов не понимает, представляет, видимо, его, Александра, – с топором в голове.
И Таня, 27 лет, орнитолог. Чтобы изучать птиц, она вместе с институтом приезжает на полгода в командировку на Куршскую косу. У Тани прямой нос, светлые брови, как наметённый песок. На ней косынка, рубашка с плотными манжетами, штаны с резинками на щиколотках, всё от клещей.
Птицы попадаются в сетку, которой затянуто полнеба. Певчие птицы летят над косой низко, когда их сдувает ветер. Таня проходит по широкому лабиринту до трёх сетчатых кабинок. Надевает перчатки и быстрым движением ловит. Несёт на станцию. Окольцовывает. Говорит туристам, что средний срок жизни любой птицы – год. Камера телефона, в которую я смотрю это видео, слегка трясётся. Мужской голос очень близко спрашивает: как же так, он слышал, что вОроны живут по сто лет. «Вороны могут жить сорок лет. Даже семьдесят, – поправляет Таня. – Но в среднем птицы, которые здесь пролетают, живут год. У птиц тяжёлая жизнь. Голод, хищники, провода. Естественный отбор во время перелёта».
Маленькие птицы летят над Куршской косой, потому что им тяжело лететь над морем без отдыха. Потому что здесь есть еда и нет хищников. В конце видео Таня рассказывает о том, как тяжело приходится станции без достаточного финансирования. Туристы покупают сувениры.
Таня, как и я, занимается йогой. Интересно, у неё получается? Дышать ровно, смотреть внутрь себя? Знать о моём присутствии за камерой.
ПЛЕВАТЬ ОНИ НА МЕНЯ ХОТЕЛИ.
Мне казалось, я могу в интернете почти всё, но не существую для этих восьми девочек.
Они не реагируют. Ни на рекламу, ни на контент, ни на смс, ни на телефон.
Считают меня спамом.
Спам – это когда к тебе лезут с тем, чего ты не просишь.
Я несу им любовь. Я спам.
Из-за того, что курю, мне трудно даются дыхательные упражнения в йоге. Поэтому я подумываю бросить. Йогу. Я постоянно жду дня, когда Павел сообщит мне о прекращении сотрудничества. Жду со страхом и с надеждой. Со страхом – потому что мне кажется, что клеймо о том, что я не справилась, будет висеть на мне до конца жизни. А надежда – это облегчение. Если получу расчёт, завяжу. Мне вообще не стоило ввязываться в этот проект. Не стоило выбирать эту профессию. Ещё чуть-чуть, и все поймут, что на самом деле я ничего из себя не представляю.
Мне надо заняться чем-то другим. Прекрасна, например, профессия инструктора, проводника в горах. Никакого интернета. С утра до вечера ты идёшь, поднимаешься на гору. Смотришь на красоту. Если ботинки хорошие, можно представить, что ноги идут сами, и рюкзак сам себя несёт. Ты летишь невысоко над группой, за тобой лес. В утренней дымке внизу заварены маленькие домики, расчерченные посадками поля, ленточки дорог… Камни держат тебя высоко надо всем, кривые стволы можжевельника светят рыжим. Ты достаёшь котелок и баллон с газом, завариваешь чай из собранных здесь же трав. Режешь складным ножом чёрный хлеб, вскрываешь рыбные консервы. Люди в горах с аппетитом едят то, к чему в городской жизни бы и не притронулись. Люди промокают насквозь, спят на земле и не болеют. Чем выше в гору, чем круче подъём, тем меньше они склонны задавать глупые вопросы и рассуждать. Их эго просто не успевает за ними подниматься.
Я сижу дома, завернувшись в плед. Холодно, до верхних этажей плохо поднимается горячая вода. Включаю телевизор, смотрю новости. «Смотрю» – не совсем верно. Уставилась на экран в одну точку и думаю про диктора. Думаю, что она, наверно, анорексичка. Из-под пиджака выглядывают, как обглоданные, кости ключиц, подбородок совсем маленький, по нему идёт еле заметный тик при слишком широких гласных.
* * *
Я решаю звонить Паше. Отказаться. Решаю и никак не могу решить. Мои глаза, наверно, похожи на глаза сумасшедшего, который смотрит новости в десять утра. Волосы так и остались всклокоченными после утреннего стояния на голове.
Паша звонит сам. По скайпу. Я вздрагиваю, смотрю почему-то, сколько времени. Совсем рассвело. Слышно, как отчаянно, на одной ноте гудят трубы во чреве многоэтажки. Сине-белым мерцает экран. На нём имя Павла.
– Ника, привет. Маша звонила тебе уже по поводу новых роликов для эскорт-промоушен? Это наши новые поставщики. Они берут на себя часть расходов по рекламе с условием размещения среди анкет данных их моделей.
Я уже знаю, что пристальный взгляд Павла во время звонка – это иллюзия. Он бережёт глаза и всегда старается работать так, чтобы за ноутбуком было окно. Он смотрит в окно, а поскольку глазок камеры находится наверху экрана, как раз по центру, кажется, что смотрит в глаза. Мне нравится этот приём, и теперь я тоже его использую.
– Для проекта разве нужны дополнительные вложения?
– Нет, конечно. У нас рекордный срок выхода на окупаемость. Маржинальность 150%, ты большая умничка, я тебе постоянно об этом говорю.
Но мне интересно их предложение с точки зрения девчонок тоже, пусть будет новая кровь. Всё-таки, как-никак, профессионалки. А многие из наших – очаровательны, но неумёхи. Мне, надо сказать, уже пару приятелей жаловались. Видишь, такой популярный сервис у нас, что никаких «тайных покупателей» не надо, люди сами приходят…
Мне всё время кажется, что у Павла ещё добавилось седины. Она смотрится на нём, как серебро. В окно их офиса заглянуло солнце, и он сидит, облитый сиянием. Его глаза, как глаза змеи, смотрят бессонно. Я вижу, что он мог бы быть счастлив. Но вместо этого – богат.
– Тебя не беспокоит конкуренция?
– А что меня должно беспокоить? Брендинг наш. У них всё такое древнее, в плане методов. В худшем случае они визитки оставлять будут. Ну что такое визитки в современном мире? У нас мобильное приложение почти готово, Android выложат на бой в четверг, IOS на следующей неделе обещают. Программу лояльности запустим, персонализированные предложения, все дела. Тебе, кстати, интересно этим тоже заняться? Как у тебя с мобильным продвижением? Лично я бы предпочёл, чтобы всё было у одного человека.
– …я, пожалуй, откажусь.
– Аа… А в чём проблема?
– Ни в чём.
– Слушай, ну начинается. Дело в деньгах? Я тебе давно предлагал процент от прибыли. Всё как минимум обсуждаемо.
– Проблема не в этом, Паш.
– А в чём?
– …Паша, ты помнишь, зачем ты меня позвал?
– …а что? Что ты имеешь в виду?
Я перевожу взгляд на чёрную дырочку вверху экрана, в глазок камеры. Пусть там никого нет, я знаю, пусть там только электроны и провода… но мне хочется быть честной. Мне хочется быть настоящей.
– Ты просил найти тебе жену.
– Ах, это…
Он откинулся на спинку стула. На экран теперь точно не смотрит. Рассеяно разглядывает что-то за окном. Он видит то же, что и я? Солнце размазанным пятном в белом небе, дым из трубы ТЭЦ. Яркие тени веток и водосточных труб на стенах домов. Сосульки над окнами верхних этажей – как стекло на просвет.
– Слушай, не надо об этом. Он ссутулил плечи, сцепил руки под подбородком. Приблизил глаза к камере, говорит быстро, тихо, почти шепчет.
– Слушай, это была моя мечта, минута слабости. Я идиот. Я сам не знаю, что на меня нашло. Удивительно, что ты меня не послала с этим проектом. Ведь хотела послать, так? Ладно, не будем… Видишь, всё к лучшему.
Тут он откинулся назад и потёр висок, собрав тонкую кожу в складки. Как будто у него внезапно заболела голова.
– Когда два умных человека собираются… даже по самому бредовому поводу… всё равно получаются деньги.
Он выдыхает с облегчением и смеётся. Разочарование засыпает меня, как сугроб. Я отворачиваюсь от экрана. Он видит только мой выбритый висок под волосами и блестящий белок глаза. Злость подступает не слезами – солью. Это какой-то грёбаный эгоизм, но я не хочу, чтобы он сдавался. Я хочу ту задачу. Я боялась, что Павел меня уволит за её невыполнение, но оказалось хуже. Он не верит в свою мечту. Не верит в меня. А делать деньги на проститутках, зашифрованных под сервис знакомств, – нет, простите, это совсем не то. Я не имею ничего против такого способа заработка, просто скучно. Скучно. Скучно.
– Паш, слушай… давно хотела тебе сказать, на самом деле… мне надо передать кому-то ведение проекта. Запуск состоялся, мы же договаривались вообще только на запуск в рамках той задачи…
– Ника, стоп. Ника!
– Павел, мне очень жаль.
* * *
Наступила весна, март. Я читаю книги и занимаюсь спортом. Йогу бросила, хожу в качалку. Присед 45 кг на 8 раз, тяга 50 кг 8 раз, жим 30 кг 3 раза, раз в неделю круговая. Продолжаю курить. Голос от этого портится, пою хуже. Когда работаю дома, сверху мне видно, как скалывают лёд на крышах. Парень в сером комбинезоне идёт, балансируя одной рукой, по наклонной поверхности. Плещет солнце. Парень ловко, как кошка, пробирается к самому краю, цепляясь за верёвку. Я восхищаюсь его работой. Летом он, наверное, в пещерах, или на скалах, или инструктор в горах.
Мне сложно стало подобрать одежду, выходя на улицу. Обманувшись солнцем, я надеваю лёгкое и мёрзну. Выхожу на Чистых Прудах. Иду бульваром. В центре, в старом городе, есть ещё старые дома, и память тянется невидимыми ниточками туда, назад, в прошлое. Из мартовского света идут в темноту несуществующие больше страны. Когда-нибудь нити от нас так же ослабнут, повиснут… во что? Во что-то. То, что будет здесь вместо бульваров, проспектов и набережных. Виртуальное пространство после нас, бесконечное и неощутимое. Может быть, смерть – тоже своего рода интернет?
Я выхожу из деревьев задворками обратно к муравейнику старых улиц. Здесь есть небольшой торговый центр, устроенный в здании, которое всегда предназначалось для магазинов. Окна кофейни выходят во двор, близко к небу. Я занимаю одно из мест около окна. Кресла отгорожены друг от друга книжными полками. Заказываю то же, что и в прошлый раз. Работаю. Музыка, как сердце, колотится негромко в глубине. Это старый и современный джаз. Обработка классики и несколько узнаваемых произведений других жанров.
– Зачем было играть так металлику, как думаешь?
Где-то поблизости завелась парочка. Сзади, за высокой спинкой моего кресла, их нет. Значит, сбоку. Есть здесь такие плетёные конструкции на двоих, с подушками и подвесным столиком, висящие прямо перед окном. Нехорошо, что они близко.
– А как бы ты стала играть металлику, моя радость?
Парочка зашуршала подушками и захихикала. Наверно, девушка показывает, как играет, держит воображаемый инструмент и строит рожицы. Судя по тому, как часто они смеются, их отношения находятся в той прекрасной фазе, когда счастье перегоняет любые другие эмоции и тормозит мозг.
– Нет, серьёзно, ты могла бы сыграть металлику на своём альте?
– Конечно. Но только один раз.
– Почему один?
– Потому что потом Михрюнич бы меня прибил.
Они опять отчаянно хихикают.
– Нет, ну что это такое. Ты же не на концерте его играть собираешься. Ты даже не в Вене. Он не может тебе всегда диктовать, что делать.
– Может.
Это сказано набитым смехом ртом. Возня явно становится жарче. Мужчина говорит сквозь сцепленные от нежности зубы:
– И где ещё он тебе приказывает, интересно?
В её хихиканье появляются страстные нотки.
– Ну Паш, ну хватит уже, ну Паш…
– И всё это из-за его длинной дирижёрской палочки, да? Ты его хочешь слушаться, да? А меня ты будешь слушаться?
«Лиза, 26 лет. По образованию биохимик. За отличную учебу её отправили по обмену в Венгрию, где она очень скучала по родине… из-за несчастной любви к дирижёру уехала поступать в консерваторию в Вену…»
– Паш, ну Паш…
…После того, как я отказалась от проекта сервиса знакомств с видеоанкетами, Павел Дрозд собрал команду под проект на удалёнке. Мобильное приложение быстро догнало и обогнало десктоп, как минимум удвоив дивиденды.
– Паш, неудобно, люди смотрят…
– Какие тут люди?
Из подушек в плетёном кресле высовывается лохматая седая голова. Рядом другая, гладкая, рыжая. Длинные тонкие руки поправляют волосы, она поворачивается, чтобы затянуть хвост.
Девчонка – умница. Девочка – красавица. Таких поискать… А у него глаза – растерянные, как у мальчишки. Я приподнимаю чашку с капучино, как бокал, чокаюсь с пространством. С пространством, которое, играя, даёт возможности тому, кому вздумается, и отнимает их у того, кому хочется. Это была моя работа, чёрт побери. Паша уже идёт ко мне, оставив девушку бултыхаться в подушках, как котёнка в корзинке. Он подходит близко и смотрит умоляюще. Вблизи особенно видно, как он счастлив.
– Это совсем не то, что ты думаешь.
У меня взлетает бровь. Я не смотрю на него. Отпиваю кофе.
– После того, как… в общем, после того, как ты ушла, я решил ещё раз посмотреть на кандидаток. Слонялся по улицам разных городов, искал их… Объездил кучу мест! Блин, ты не представляешь, что это было. Своим я сказал, что у меня отпуск, а я никогда ещё не брал отпуск за всю карьеру… За Лизой пришлось ехать в Вену.
Он присаживается на ручку кресла и сияет волосами на солнце. Я смотрю на него и не верю своим глазам. Складываю ладони вместе под подбородком. Улыбаюсь.
– Я понял, что это мой человек, Ника. И всё. Я сам пришёл к ней. Я никому ничего не заказывал. Только купил цветы в ближайшем ларьке… и…. и… пошёл знакомиться. Я улыбаюсь.
– Я буду обязан тебе всю свою жизнь, Ника. Запомни. Я просто боялся своего счастья, боялся… сглазить и… и Лиза приехала, и… я просто забыл тебе потом позвонить…
Господи, я такая свинья, да?
– Да.


Об авторе: 
Анна Грейп — прозаик. Родилась в 1983 г. Живёт во Владимире. Участница литературных курсов онлайн-школы журнала «Менестрель». Публиковалась в журналах «Менестрель» и «Четырехлистник».

Игорь Федоровский. Неизлечимое детство. Стихотворения

  Игорь ФЕДОРОВСКИЙ НЕИЗЛЕЧИМОЕ ДЕТСТВО Стихотворения НЕИЗЛЕЧИМОЕ ДЕТСТВО Папа приехал! А что умирать, не сказали. Он просто вошёл, как всег...